— И как, ты сама разве не рвешься? — спросила она у матери. — Ты же всегда хотела во Францию. Много лет об этом говорила. И папа уходит на пенсию через пару лет. Было бы здорово — для вас обоих.
Лоис кивнула.
— Да, было бы. — Но, кажется, без особого энтузиазма.
Софи занервничала.
— Ты же собираешься
— Ну, больше мне ее проводить не с кем, — ответила Лоис, потягивая вино. — И в этом чертовом городе я ее проводить не хочу уж точно.
Софи положила руку матери на плечо. Лоис повернулась к ней. В глазах стояли слезы.
— Сорок три года прошло, как взорвалась бомба, — сказала она. — Сорок три года, четыре месяца и двадцать три дня. Что ни ночь, я ее слышу. Взрыв — последнее, что слышу, перед тем как уснуть. Я не решаюсь смотреть новости по телевизору — вдруг что-то напомнит мне. Даже в кино не могу пойти или посмотреть фильм на диске — вдруг там что-нибудь, что угодно, хоть какая-то кровь, насилие, шум. Любое, напоминающее, что люди способны друг с другом сделать. Политика способна заставлять людей творить ужасное… — Она смотрела на Софи в упор, голос сделался настойчивее. — У вас с Иэном нелады, да?
— Да не то чтобы, — сказала Софи, коротко помедлив. — Прорвемся. Разберемся.
— Политика способна разлучать людей, — сказала Лоис. — Глупо, да? Но правда. То же случилось с моим Малколмом. Вот что его убило. Политика.
Позади них послышался звук — скрипнула половица, женщины обернулись. Пришел Иэн — встал в дверях с чашкой кофе в руке.
— Все в порядке? — спросил он.
— Заходи, — сказала Лоис и, подвинувшись, освободила ему местечко на диване. — Садись, расскажи мне, что ты думаешь об этих домах.
— О, привет, Фил, — сказал Бенджамин. — Спасибо, что перезвонил.
— Сейчас удобно? У тебя голос немножко странный.
— Я в машине. Еду на станцию.
— Да? И далеко ли собрался?
— Забираю кое-кого. Моего друга Чарли.
— А, да. — Филу еще предстояло познакомиться с этим таинственным пришельцем из Бенджаминова прошлого. — Парень, который по детским праздникам.
— Приезжает на день-другой. Позвонил сегодня утром. Крик о помощи. Кажется, у него дела табак.
— Уместно ли сейчас сказать что-нибудь о слезах паяца?
Бенджамин безрадостно рассмеялся.
— Да не очень.
— Окей. Слушай, не буду тебя задерживать. Ты о чем хотел поговорить?
— Просто хотел твоего совета о материале, который сейчас пишу.
— О каком материале?
— Я тебе разве не говорил? Пишу кое-что о референдуме. — На другом конце линии повисло долгое молчание. — Ты еще тут?
— Тут я, да. Просто… офигел.
— Офигел? Почему?
— Ты пишешь что-то о референдуме? В смысле… ты собираешься занять какую-то позицию по какому-то поводу?
Ясности Бенджамин в этом отношении, кажется, не имел.
— Вероятно. Это для газетной статьи, короче. Они опрашивают уйму писателей, как те собираются проголосовать.
— Ну и расскажи им, — проговорил Филип. Но тут его настигло внезапное подозрение. — Ты уже решил, да?
— Мне казалось, что да. Я уверенно думал, что собираюсь голосовать за «Остаться».
Филип ждал.
— Но?.. — подтолкнул он.
— Ну, все же запутано, да? Столько всяких доводов за оба варианта.
— Верно.
— Я поисследовал вопрос в сети. Столько всего нужно принять в расчет. Суверенитет, иммиграция, торговые партнерства, Маастрихтский договор, Лиссабонский договор, Единая сельскохозяйственная политика, Европейский суд, Еврокомиссия — в смысле, у Еврокомиссии слишком велика сейчас власть, верно же? В европейских институциях настоящий дефицит демократии.
— Ты, как мне кажется, вполне разобрался во всем этом. С чем неувязка?
— Нисколько я не разобрался. Погряз в сведениях и противоречивых мнениях. Читаю об этом три дня подряд. Сорок семь вкладок у меня открыто на компьютере.
— Какой объем статьи они от тебя хотят? Тысячу слов, две?
— Нет, всего пятьдесят. Опрашивают десятки писателей, у них там места немного.
— Ох, господи ты боже мой, Бенджамин, ты три дня возишься с пятьюдесятью словами? Бред какой-то. Они тебе платят?
— Нет, вряд ли. Забыл спросить.
Филип терял терпение.
— Да просто делай как все — голосуй нутром. Хочешь быть на одной стороне с Найджелом Фаражем и Борисом Джонсоном?
— Нет, конечно же.
— Ну и вот, пожалуйста тебе.
— Да, но так не годится же? Несуразица какая-то — это дело. Все так запутано. Как вообще решать-то? — Осмысляя абсурдность происходящего, он утратил сосредоточенность и проскочил на красный — в ответ прозвучал гневный хор клаксонов. — Ой, блин. Ладно, я уже почти на станции, мне пора.
— Ладненько, — отозвался Филип. — Рад был помочь.
Выглядел Чарли ужасно. Не брился, голову не мыл, не спал, зубы не чистил и пил без передыха полтора суток. К Бенджамину домой они приехали, когда уже перевалило за одиннадцать. Чарли схватил в кухне бутылку вина, сорвал крышку, не дожидаясь разрешения, и забрал ее с собой на террасу. Бенджамин последовал за ним с бокалами. Если и была какая луна в ту ночь, она пряталась в толщах густых облаков; по мнению Бенджамина, пить на улице было слишком холодно.
— Она меня опять вытурила, — сказал Чарли, когда они уселись за стол. — И говорит, что это в последний раз.
