— И что? — сказал Филип. — Мы с Кэрол уработались, язык на плечо. Каждый «Уотерстоун» в этой стране пожелал полдесятка экземпляров. Продажи подскочили на три тысячи процентов. Телефон раскалился. Бен у нас теперь —
— Общенациональные?
— Общенациональные.
Дуг поднял бокал.
— Молодец, дружище. Давно пора. Ты заслуживаешь этого как никто другой. — Он огляделся — убедиться, что все готовы выпить. — За Бенджамина.
—
Бенджамина захлестнуло чувством. Всматриваясь в улыбающиеся лица — в лица его старейших и ближайших друзей, в лицо любимой сестры и даже в лицо Гейл, с которой они только-только познакомились, но он уже начал к ней проникаться, — он ощущал себя так, будто тонет в оторопи, слаще которой ничего не бывает. И в лучшие-то времена застенчивый (а сейчас были времена точно лучшие), никогда не ловкий со словами, если не было возможности хорошенько их обдумать, прежде чем доверить бумаге, он в тот миг упивался счастьем — счастьем столь полным, что выразить его не получалось совсем. Оставалось лишь — как обычно — прибегнуть к преуменьшениям и самоиронии.
— Спасибо вам всем, — сказал он. — Но давайте не увлекаться. Это лотерея, вот и все, и мне просто очень-очень повезло.
— Ну так и
— Я бы не называл это славой…
— Ой, Бен! — одернула его Лоис.
— К тебе журналисты едут общаться, верно? — сказал Дуг. — Твоя фотография будет в газетах. Красивые женщины станут падать к твоим ногам. Тебя начнут узнавать в общественных местах.
До все еще отнекивавшегося Бенджамина дошло, что кто-то ошивается у него за плечом. Он повернулся и увидел молодую белокурую женщину, которую можно было без особого преувеличения назвать красивой, — она стояла рядом, смотрела на него с уважением и ждала, когда сможет обратить на себя его внимание.
— Прошу прощения, — сказала она с обаятельной заминкой в голосе, которую легко было расценить как почтительность. — Вы же… Бенджамин Тракаллей?
Все умолкли. Казалось, они вместе стали свидетелями начала Бенджаминовой новой жизни.
— Да? — ответил он с вопросительной интонацией. А затем повторил — горделивее, увереннее: — Да. Да, это я.
— Отлично, — сказала женщина. — Ваш столик накрыт.
Церемония открытия Олимпийских игр 2012 года подействовала на Соана глубоко и по-особенному. Она изменила направление его исследований: Соан теперь сосредоточился на литературных, кинематографических и музыкальных образах английскости. В частности, провозившись с этой темой несколько месяцев, он очаровался представлением о Глубинной Англии — начал все чаще сталкиваться с этим понятием и в газетных статьях, и в научных журналах. Что это, если поточнее? Психогеографическое явление, связанное с деревенской лужайкой, соломенной крышей местного паба, красной телефонной будкой и тихим стуком крикетного мяча о биту? Или же, чтобы полностью постичь его, необходимо погрузиться в сочинения Честертона и Пристли, Х. Э. Бейтса и Л. Т. К. Ролта?[93] Помогает ли смотреть «Кентерберийский рассказ» Майкла Пауэлла или «Как прошел день?» Кавальканти?[94] Обнаруживается ли музыкальная выжимка этого понятия в работах Элгара, Вона Уильямса или Джорджа Баттеруорта?[95] В полотнах Констебла? Или на самом деле мощнее всего оно выражено в аллегорической форме у Дж. Р. Р. Толкина, в том, как он придумал Шир и населил его пасторальную идиллию доблестными, сосредоточенными на своем хоббитами, склонными к дрёме и самодовольству, если оставить их в покое, яростными, если им досадить, и едва ли не самое лучшее в этих существах — хотя с виду это менее всего вероятно — то, что на них можно положиться в трудный час? Вероятно, существовала связь или даже сущностное родство с французским идеалом
Софи наблюдала, отчасти оторопело, отчасти с брюзгливым восхищением, как Иэн оценил положение своего мяча на краю фервея и быстро, решительно вытащил из сумки клюшку.
— Айрон номер семь, — пояснил он — будто это добавляло смысла.
— Отличный выбор.
