Пока готовили вторую, к нам пришли. Меня взяли как организатора; мы заранее договорились, что если что – это буду я.
Настя приходила ко мне на свидания. Подмигивала. Пела «Ложкой снег мешая…». Сам не знаю, почему я всегда любил эту песню.
Теперь скучаю, Настя. И еще – по засахаренной смородине. Ты всё время доставала ее себе к чаю. Мне раньше не нравилось. А теперь – ел бы и ел…
На вторые «футболки» вышло больше двадцати тысяч. ОМОН подвозили из Кемерово: боялись, что местные не смогут лупить своих. Это была бесконечная колонна, море разноцветных шапок. Футболки надевали поверх пуховиков, вешали на палки, как знамя, раздавали в толке бесплатно – кто-то напечатал тираж.
У нас опять были федеральные и иностранные СМИ (я сам дал штук пять интервью). Приезжал журналист Кашин, правозащитники…
Ко вторым «футболкам» нас уже перестали считать субъектами переговоров. Я иногда думаю, что именно это нас и спасло. В картине мира нормального государственного параноика не нашлось места для Насти и Димы. За ними – за нами – по их мнению, должны были стоять какие-нибудь топы «Норникеля», строительное лобби, китайцы, желающие продавать свой алюминий, черт лысый. Переговоры начались с этими нашими «хозяевами». Не знаю, может, они даже успешно завершились.
Помню, мне было смешно от того, что эти свиньи в бисере не в силах провернуть в своих мозгах простенькую мысль – Настя и Дима стоят за собой сами.
Я смеялся, а вот Настя – нет. Она сказала – теперь нужно резко, чтобы не опомнились. Она уже сообразила, каким должно быть самоубийство.
Третьи «футболки» были по сравнению с предыдущими почти камерными. Несколько сотен человек и восемь девчонок в черном. Собрались безо всяких заявок прямо в Индустриальном – в районе, где каждый второй кончился от легочных или онкологии, прямо под заводской трубой.
Нас, конечно, уже ждали. Пробовали перегородить дорогу какими-то грязными грузовиками. Но так, сначала без огонька.
Настька проорала речь. Она уже крепко ухватила образ главной джихадистки: глаза сверкают, голос вибрирует, татуированный змей на запястье кажет зубы.
Вот уже к ней потянулись полицейские цепи. Усатый полковник присосался к мегафону как к горлышку «Журавлей». Серо-голубой БТР без пулемета выглядывает из переулка.
Настя стоит одна в центре циклона, подняв кверху черные ладони. Она закрыла глаза.
Раз-раз. Это нож одной из девиц бьет Настю по ребрам.
Черная кровь брызжет из-под футболки на снег.
Раз-раз.
Фотовспышки.
Раз-раз.
Крики ужаса. Народ врассыпную.
Раз-раз.
Настя падает, запрокинув голову.
ОМОН бежит, расталкивая народ. Паника, гулкие удары щитов.
Настя лежит на снегу в черной луже, прижав руки к груди.
Я думаю: надо запомнить, очень важно это запомнить.
– Черт, какая ты обалденно красивая, – говорю я ей.
– Уйди, дурак, дай помереть нормально, – отзывается Настя.
– Ты очень клевая, когда мертвая.
Нас захлестывает милицейской волной. Больно, по рукам, по спине, и еще ботинками. Нас волокут в старый «бобик», об пол, снова ботинками. Потом еще что-то – кажется, по пальцам, но это уже выветрилось из головы. Это уже какие-то неважные, суетливые эпизоды.
Я в самом деле держу в голове – только как она лежит, повернув ко мне черную ладонь. Хотя нет, всё же вру. Последнее воспоминание – уже в «обезьяннике». Я целую Настину щеку через решетку.
Миша, поставь пленку, – попросил Надир.
Давно нет никаких пленок, но он продолжает так звать записанную музыку. Миша знает. Миша давно выучил Надиров словарь. Когда шеф требует гороскоп – это нужны свежие газеты из приемной. Если заказал блондинку – неси из морозильника «Финляндию». Так и с кассетой. В аудиосистеме тысячи записей, но это пленки всего нескольких парней: Дэвиса, Колтрэйна, Кокера, еще пары-тройки американов. А из русских – только Высоцкий. Совсем шеф к русским без этого самого…
Заиграл Том Уэйтс. Что-то из последнего – того, что Надир не помнил наизусть. А раньше ведь всего знал. Ранешнего.
Уэйтс негромко рычал и поскрипывал, и Надир благодушно подумал: вот надо же, всё никак не успокоится, старый черт. Никому так не подходит это определение, как ему.
Что же, я тогда тоже – старый черт? – спросил он себя.
Ну а какой?
Машина снова никуда не ехала. Уже и днем она – сувенир. Если бы мог ходить из дома в контору на своих двоих, убрал бы в коробочку, ей-богу бы убрал. Это пусть Саша Олдин забавляется. Он любит эти гробы на колесиках. Находит в них какой-то практический смысл. Впрочем, я тоже нахожу, заспорил сам с собой Надир, у меня же это спальный вагон. Еще бы можно было залезть на верхнюю полку и отвернуться к стенке…
Он выглянул в окно – в сумраке почти ничего нельзя было различить, кроме тусклых многоглазых башен. Внучка говорит, что Сити похож на Мордор. Но нет, Мордор – это готовый плацдарм, сжатая пружина. А Сити больше напоминает тухлый автосалон, бесконечную выставку поношенных черных машин. Ехать сюда – вечность. Десятки империй успеют рухнуть во прах, а ты всё так и будешь стоять на Пресненской набережной.
