В Пномпене мы на весь день наняли такси – машину Настя брать отказалась: после обряда все себя чувствуют по-разному, лучше не рисковать. На полчаса позже срока к гостинице подкатила старенькая желтая «тойота» с некрашеной водительской дверью. Шофер-вьетнамец долго жал мне руку, дважды спрашивал про чемоданы, которых у нас не было, старательно выговаривал «Мосгва» и радовался этому слову, как ребенок шоколадке.
Он оказался безостановочным болтуном. Давно, говорил, не с кем было по-английски. С института. Я же только так, для развлечения таксую, а вообще – архитектор. Периодически он вспоминал какое-нибудь английское слово, радостно его выкрикивал и заливисто хохотал, барабаня по рулю руками.
– У вас мало свободы, да? – не ожидая никакого ответа, говорил вьетнамец. – И у нас мало. Но со здешними так и надо, они же не понимают ничего. Им только разреши выборы, так они снова Пол Пота какого-нибудь протащат.
– Совсем не надо свободы?
– Совсем. Или будет как в Малайзии.
– Ой, – удивился я, – а что в Малайзии?
Водитель потрясенно оглянулся на меня, чуть не въехав в лесовоз.
– Как что? Мусульмане!
– Какой милый чувак, – сказал я Насте. – Его бы к нам в телевизор.
Ехали часов пять, без остановок. У нас были бутерброды с морским чертом, но адская рыбина оказалась сухой и безвкусной, вода быстро кончилась. Настя спросила таксующего архитектора, есть ли здесь, где купить еды.
– Нет, – ответил тот, потом чуть подумал и сказал: ну, может, если заехать к дикарям.
Прямо Индиана Джонс.
Свернули выпить чаю. Или что наливают в здешних местах?
Крохотная тайная страна. Хижин, может, пятнадцать. Соломенные крыши, похожие на парик Иосифа Кобзона. Крохотные люди в смешных штанах. То ли мигуны, то ли жевуны. Пялятся на нас как на первых белых в своей жизни. Не может же быть, что в самом деле первых?
Архитектор заговорил с ними, оживленно размахивая руками и пробуя выкатывать глаза.
Нас проводили в большой полупустой сарай, где в одном углу женщины чистили какие-то вроде бы овощи, в другом мужчины перекладывали железки – то ли играя, то ли сооружая некую напольную конструкцию. За большим деревянным столом сидело еще человек пять. Они приветственно закивали, а старик с коричневым блестящим – я подумал, отполированным – лицом взялся о чем-то увлеченно болтать. Настя под эту лекцию выскользнула на улицу.
Принесли коричневую бурду. На вкус – разведенное сгущенное молоко, приторное и жирное. Водитель отхлебнул, скривился и заставил местных поменять нам кружки.
– Всё время обманывают, – пояснил он мне.
Принесли новые. На мой вкус – то же самое, но теперь водитель остался доволен. Подмигивал и мне, и местным, отпивал с причмокиванием.
Вернувшаяся Настя поманила на улицу и меня.
– Пойдем, – говорит, – что покажу.
Прошли метров пятьдесят по чему-то, хлюпающему под ногами. Я старался даже не смотреть. Стена. Когда-то, видимо, здесь была еще одна хижина, но развалилась. Вокруг мусор, грязь, и вдруг прямо по остаткам известки – будто бы мелками нарисованная картина. Три квадратные безглазые фигуры в смертельной схватке. Красная женщина в высоком остром шлеме пронзает копьем гигантскую синюю голову, изрыгающую огонь на белого зверя в чешуйчатых доспехах. Зверь почернел, но длинными острыми когтями всё еще тянется к животу женщины.
Последний танец богов.
Настя провела рукой по краске – влажной из-за недавно прошедших дождей. Ее ладонь моментально впитала цвет погибающей головы. Настя коснулась своего лба, оставив на нем синий крест, а потом макнула вторую ладонь в красный – нарисовать круги на щеках.
Я хотел спросить, что́ это значит, но не стал – таким торжественно-странным показался момент.
Когда вернулись в хижину, местные испуганно заголосили, глядя на Настю. Архитектор выдал короткое презрительное резюме: боятся такого.
– Видишь, – говорю, – ты могла бы стать у них тут местной Изидой.
– А я потом и буду, – отвечает Настя.
За деревней свет кончился. Машина нырнула во внезапно разлившуюся по окрестностям тьму, в которой не было уже ничего: ни домов, ни деревьев, ни встречного света фар других машин. Люди исчезли, звуки исчезли, даже болтливый вьетнамец перестал проповедовать, что-то тихо бормоча себе под нос.
Мы будто бы не ехали, а стояли в гараже. Протяни ладонь – и коснешься стены. Я открыл окно, но рукой тьму отчего-то так и не потрогал.
– Смотри, – сказала Настя, – мы отмокаем в темноте.
У нее были черные-пречерные глаза. И почему-то только одна серебряная сережка.
– Куда делась твоя левая pillar? – спросил я ее. Настя называла их pillars of autumn. Очень любила эти серьги.
– Не знаю, – пожала она плечами, даже не попробовав искать пропажу. Не коснувшись уха. Ей было совсем не интересно.
В какой-то момент я закрыл глаза, и почти сразу же вьетнамец сказал машине «тпру». Мы остановились. Или не остановились, но стало можно выходить.
