«Вэньтин.
Кто знает, прочтешь ли ты мое письмо. Возможно, ему не суждено дойти до адресата. Уверена, что этого не случится. Сейчас ты тяжело больна, но ты поправишься, я знаю. Тебе дано многое совершить в жизни, наступает твой звездный час, не покидай же нас так рано!
Вчера вечером, когда мы с Лю зашли попрощаться с тобой, ты была в забытьи. Дела и хлопоты перед отъездом помешали нам навестить тебя сегодня утром. При мысли о том, что наше вчерашнее свидание может оказаться последним, мое сердце обливается кровью. Нашей дружбе, начавшейся со студенческой скамьи, больше двадцати лет. Думала ли я, что нам, знавшим друг друга лучше, чем самих себя, предстоит такое прощание!
Я пишу тебе из зала ожидания пекинского аэропорта. Ты знаешь, где я сейчас стою? На втором этаже, у витрины художественных изделий. Здесь никого нет — лишь выставленные под стеклом безделушки. Помнишь? Перед нашим первым путешествием на самолете мы тоже поднялись сюда, на второй этаж, и долго любовались ими. Тебе больше всего пришелся по душе тонкой работы нарцисс в вазе, на нежных зеленых листочках которого сверкали капельки росы. Цветок был совсем как живой. Ты нагнулась посмотреть на цену и в испуге отпрянула. Теперь, увы, я одна стою у этой витрины, и передо мной такой же, только другого цвета, нарцисс, я гляжу на него, и мне почему-то хочется плакать. Я вдруг подумала, что все в прошлом.
Помнишь, в самом начале твоего знакомства с Фу Цзяцзе как-то раз у нас в общежитии он прочел пушкинские строки: „Здесь каждый шаг в душе рождает воспоминанья прежних дней“. Тогда эти строки привели меня в недоумение, я даже спросила: „Неужели воспоминания о былом тоже так грустны?“ Он усмехнулся в ответ, наверное подумав про себя, что я не понимаю стихов. Сегодня я вдруг поняла! Как пронзительно точны эти стихи, словно слепок с моих теперешних чувств, они написаны прямо для меня! Все прошедшее в самом деле дорого мне, и я с грустью перебираю его в своих воспоминаниях!
В ушах стоит шум, еще один самолет поднялся в воздух, не знаю, куда он держит путь? А через час и я ступлю на трап самолета и покину родину. Я плачу, письмо промокло от слез, но уже некогда сменить листок бумаги.
Мне отчего-то так больно, я вдруг увидела, что сделала ошибку, мне не следовало уезжать. Мне жаль расставаться со всем, жаль! Жаль больницы, нашей операционной, жаль моего маленького стола в амбулатории. Я часто украдкой жаловалась, что заведующий отделением Сунь слишком крут, не прощает ни малейшего промаха. Я была бы счастлива сейчас выслушать его замечание. Каким суровым учителем был он нам, без его взыскательности мы не достигли бы сегодняшнего мастерства!
Опять раздался голос диктора, пожелавшего авиапассажирам счастливого пути. Счастье, возможно ли оно? В сердце гнетущая пустота. Я как воздушный шарик, гонимый по свету; где опущусь, куда занесет меня судьба? Что ждет меня в будущем? В душе тревога и страх. Да, страх! Приживемся ли мы на чужой стороне, в обществе, столь непохожем на наше? Как избавиться от страха перед будущим?
Лю застыл в кресле. В суматохе сборов перед дорогой ему было не до размышлений, да и решение уехать казалось бесповоротным. Но вчера, уложив в чемодан последнюю вещь, он вдруг сказал: „Отныне мы сиротливые странники на чужбине“. И погрузился в молчание. До сих пор он не вымолвил ни слова. Я знаю, в сердце его борются противоречивые чувства.
Дочь наша Яя была самой решительной сторонницей отъезда, ей так не терпелось поскорей уехать, что я не раз одергивала ее. Но вот в эту минуту она стоит у стеклянных дверей зала ожидания, глядит на зеленое поле аэродрома, и на лице ее явное желание остаться.
Помню, как ты спросила меня в тот вечер:
„А разве нельзя не ехать?“
Трудно в двух словах ответить тебе, объяснить, почему мы не можем не уехать. В последние несколько месяцев не было дня, чтобы мы с Лю не разбирали все „за“ и „против“. Причин, заставивших нас принять это решение, много. Это и будущее дочери, и перспективы Лю, и мои тоже. Но все это не успокаивает внутреннюю боль, не убеждает в разумности нашего решения. Страна вступает в новую эпоху, и нет оснований убегать от миссии, возложенной на нас историей (а может быть, и народом). Мы — плоть от плоти рабочих и крестьян, можем ли мы предать их?
Я намного слабее тебя. И хотя на мою долю за это лихолетье выпало куда меньше испытаний, чем на твою, я не умела переносить их так же стойко, как ты. Я не умела сдерживаться, молча терпеть злобные выпады, нескончаемый поток клеветы. И вовсе не потому, что была сильнее тебя, наоборот: нервы мои не выдерживали. Мне даже приходило в голову, что смерть лучше этого унизительного прозябания! Только ради дочери я подавила в себе эту мысль. В те годы, когда мой муж сидел в тюрьме как „особо опасный“ элемент, я даже представить себе не могла, что выдержу, выживу и своими глазами увижу победу над „бандой четырех“!
Эти горести, разумеется, дело прошлого. Прав Фу Цзяцзе, „мрак отступил, впереди свет“. Но, увы, фанатизм, взращенный Линь Бяо и „бандой четырех“ у целого поколения, не искоренить за короткий срок. Еще много воды утечет, покуда нас коснется новая политика. От застарелой ненависти трудно избавиться, людская молва страшна. Я страшусь воспоминаний, мне недостает твоего мужества!
Помню, однажды во время кампании критики „белых специалистов“ „недоросли“, орудовавшие в лечебно-санитарных пунктах, повели эту критику персонально против нас с тобой. Когда мы выходили из больницы после проработки, я сказала: „Их не поймешь: то ратуют за повышение квалификации, то бьют за нее. В знак протеста не пойду больше на собрание“. „Брось, — ответила ты. — Пусть собираются хоть сто раз, мне все равно. Операции-то, как ни крути, делать нам. Я приду домой и, как всегда, возьмусь за книги“. „Тебя оскорбляли, на тебя клеветали, неужто тебе не обидно?“ — спросила я. И ты, усмехнувшись, ответила: „Я весь день так кручусь, что мне недосуг думать об этом!“ Как я уважала тебя за это! Расставаясь, ты предупредила меня: „Смотри не проговорись Фу Цзяцзе. У него своих забот хватает“. Мы в молчании шли по улице. Твое лицо дышало спокойной уверенностью. Никто не мог поколебать твоей внутренней убежденности. Я поняла тогда, какая нужна твердая воля, чтобы выстоять под градом ударов и идти в жизни своей дорогой. Обладай я хоть наполовину твоим мужеством и волей, я не сделала бы сегодняшнего выбора.
Прости меня! Только тебе я могу это сказать. Уезжая, я оставляю свое сердце здесь, с тобой, на моей любимой родине. Куда бы ни забросила меня судьба, мне не забыть все, что она дала мне. Верь мне! Рано или поздно, через год или десять лет, как только Яя станет на ноги, а мы чего-то достигнем в медицине, мы непременно вернемся.
И наконец, от всего сердца желаю тебе поскорей поправиться! После этой болезни ты должна научиться думать о себе. Нет, нет, я не учу тебя эгоизму, я всегда преклонялась перед твоим бескорыстием. Просто я хочу, чтобы ты была здорова и чтобы китайская медицина могла гордиться новыми успехами такого выдающегося врача, как ты!
Прощай!
Твой друг Яфэнь,в спешке на аэродроме».
