Хоу Жуй отвернулся и, устремив взор на утонувшую в сумерках Чанъаньцзе, продолжал думать о своем. Гэ между тем все что-то бубнил и наконец, распрощавшись, ушел.
Дом Хоу Жуя был расположен в переулке недалеко от перекрестка и в случае строительства эстакады в районе Дунданя, конечно, подлежал бы сносу.
Хоу Жуй медленно направился к дому.
Переулок был серый, серовато-грязными были стены домов, черепичные кровли, старая мостовая. И, как всегда, когда он входил в свой переулок, настроение у него тоже становилось безрадостно-серым.
В последние годы он раз в неделю, а то и чаще, возвращался домой. Дорога была долгой и изнурительной — пешком два ли[74] до остановки, тряска в пригородном автобусе, потом пересадка на городской транспорт… и все-таки его тянуло домой.
Было в его жизни время, когда, загоревшись радужными юношескими надеждами, он решил навсегда поселиться в деревне и обучать крестьянских детей грамоте. Тогда его видели дома не чаще одного-двух раз в году. Но нахлынувшие политические беспорядки и хаос безжалостно, точно острыми ножницами, отрезали все, что тонкими незримыми нитями связывало его с жизнью ради высоких идеалов. На его глазах за последние два года больше десятка преподавателей из коммуны, ссылаясь то на необходимость ухода за родителями, то на плохое состояние здоровья, один за другим потянулись в город, где жили теперь припеваючи, наслаждаясь материальными и духовными радостями городской жизни. Никто не скрывал, что для этого были пущены в ход знакомства и связи и что разве только единицы в самом деле следовали сыновнему долгу или нуждались в лечении. В поселке, часто встречаясь со своими бывшими учениками, теперь активными членами коммуны, ему то и дело приходилось выслушивать вопросы: «Как, учитель Хоу, разве вы еще не устроились в городе?» На их лицах он читал жалость и презрение к себе. Как все, однако, переменилось в жизни: человек, горевший желанием в тяжелых условиях служить народу, казался теперь людям жалким и подозрительным. Как, неужели он до сих пор не нашел местечка потеплее? Что за ничтожество! Такие вопросы выводили Хоу Жуя из себя, и как-то из чувства протеста он сердито сказал: «Нет, еще не устроился. Нет блата. Чем жалеть меня, ты бы лучше помог мне, похлопотал за меня!» На что собеседник, самодовольно ухмыляясь, нагло отвечал: «Что ж, можно, только чем ты сможешь быть полезен мне?» Хоу Жуй резко отворачивался и шел прочь. В эту минуту он ненавидел и презирал себя: жалкий попрошайка, без денег, без власти, без связей. Ничтожество!
Занятый самобичеванием, которое принесло ему некоторое облегчение, он незаметно подошел к дому и остановился у телеграфного столба прикурить. Взгляд его обратился к старым воротам, ведущим во двор. Раньше на этом месте находился постоялый двор, поэтому ряды построек здесь тесно лепились друг к другу. В его окне, выходившем на улицу, горел свет, освещая розовую занавеску с голубыми цветочками. Хоу Жуй почувствовал прилив нежности к этому единственному на свете месту, которое он мог назвать родным домом. Но тут же в душе его поднялась горечь. Налево от ворот была расположена их квартира, направо — мужской туалет. Вряд ли приезжие и иностранные туристы, гуляющие по проспекту Чанъаньцзе, могли себе представить, что всего в двухстах метрах есть такое убогое и примитивное заведение. В какой-то книге, названия которой он не помнил, утверждалось, что о степени цивилизации того или иного места судят по состоянию туалетов. Туалет в их дворе давно можно было бы отмыть и привести в порядок, но странное дело — в последнее время обитатели двора, все больше заботясь о внутреннем убранстве своих квартир, совсем забросили предметы и места общего пользования — уличные фонари, водопроводную колонку и этот туалет, настолько загаженный, что там негде было ступить ногой. Когда Хоу Жуй, не выдержав, решил сам вычистить туалет, его поступок был весьма неодобрительно встречен старожилами двора, почувствовавшими в этом непростительный со стороны молокососа вызов. Поэтому в следующий свой приезд, обнаружив, что все опять пошло по-старому, он умерил свой пыл, отказавшись от мысли что-либо изменить в жизни двора.
Тут Хоу Жуй спохватился, поймав себя на столь долгих размышлениях о туалете: «Что за смехотворные мысли, в самом деле, или и в этом тоже проявляется моя никчемность?» И он горько улыбнулся.
В голову против воли полезли мысли о недавней встрече, перед глазами всплыло толстое лицо Гэ Юханя, которое он меньше всего хотел бы сейчас видеть, но человеку, видимо, не дано управлять своим потоком сознания. Он вспомнил роскошную трехкомнатную квартиру Гэ, и его охватило негодование. Он не был ничего не видавшим на своем веку провинциалом, он бывал в таком особняке для военных за воротами Фусинмэнь, какой и не снился Гэ Юханю. Но хозяева особняка заслуженно пользовались благами жизни, а на каких основаниях пользовался ими Гэ?
Хоу Жуй особенно выходил из себя, сравнивая условия жизни Гэ и своего друга Цай Боду, тоже их однокурсника.
