— Брат Шитоу, догони их, удержи, отвесь земной поклон, скажи им: «Давайте все изменим. Больше я обманывать не стану, но и вы не принуждайте врать! Молю вас именем председателя Мао! Нам надо все повернуть по-другому, по-другому!»
Напуганными глазами смотрел Шитоу на Тунчжуна, потом как-то сразу опустился на корточки и зарыдал, уткнувшись лицом в ладони.
Вернуться с пустыми руками? Лишить людей последней надежды? Словно раненый лев, Ли Тунчжун ходил взад и вперед по снегу перед правлением коммуны. Он представил себе почти пятьсот пар глаз, устремленных на дорогу, что идет на юго-восток от Лицзячжая. Их одноногий секретарь должен вернуться именно этой дорогой, добыв для них пищу, но секретарю придется сказать им: «Земляки, мы голодаем оттого, что неучи, в химии не разбираемся…»
Да, Ли Тунчжун, имей в виду, коммунары уже семь дней не брали в рот ни крошки! Что ты предпримешь, чтобы спасти их от голодной смерти? Можешь ли ты, например, заставить пшеницу сегодня ночью заколоситься, а к полудню созреть? Можешь ли ты сделать так, чтобы у тех ста тысяч цзиней зерна, изъятых в ходе борьбы против «сокрытия урожая», выросли вдруг ноги и они вернулись в Лицзячжай? Можешь ли ты, наконец, сказать коммунарам: «Опыт голодного 1942 года подтвердил — белую глину из долины Кудангоу, что в Северных горах, есть можно, она полностью заменяет хлеб»? Если нет, то отважься и скажи: «Земляки мои! Сжальтесь надо мной, одноногим бездарем, не под силу мне эта ноша! Возьмите палки, чтобы отбиваться от собак, и идите каждый своей дорогой, вымаливайте по пути куски на пропитание!» А сам вынь свидетельство об инвалидности первой группы, нацепи его на бамбуковый шест, подними повыше, возьми с собой жену и сына и ступай в дом для инвалидов войны!
Нет! Нет! Так не пойдет! Если б на земле не было обездоленных, сирых и голодных, зачем тогда коммунистическая партия! Коммунист Ли Тунчжун, разве ты сражался на берегах реки Ялуцзян[69] и без ноги вернулся домой для того, чтобы бросить земляков сейчас, когда ты больше всего им нужен?
Все кипело в сердце Ли Тунчжуна. Значит, остается одно. Он понимал, чем это ему грозит, но другого пути нет. Пройдет ли он его до конца? Этого он не знал. И он решительно зашагал к зернохранилищу Каошаньдянь, расположенному у Западных холмов.
У зернохранилища на прислоненной к стене лестнице стоял однорукий, средних лет мужчина. Держа в левой руке метлу, он счищал снег с крыши амбара. Работал он ловко, словно орудовать метлой одной рукой, именно левой, было для него самым естественным занятием.
Это был боевой товарищ Ли Тунчжуна, заведующий зернохранилищем Чжу Лаоцин. В боях за корейский городок Тэсудон, где был разгромлен 38-й полк 2-й дивизии американской армии, один из них лишился руки, другой — ноги. Безногий перевязал безрукого, а безрукий на себе дотащил безногого до медсанчасти, где им оказали первую помощь. Потом оба они вернулись на родину, попали в дом для инвалидов войны. Оба, однако, не привыкли к безделью; демобилизовавшись, один вернулся к крестьянскому труду, другой стал работать заведующим зернохранилищем.
— Здравия желаю, товарищ старшина! — Подойдя к лестнице, громко, по-военному обратился Ли Тунчжун.
Чжу Лаоцин посмотрел вниз, стало видно его желтое, поросшее черной щетиной лицо.
— А-а, командир второго отделения явился, каким ветром занесло?
— Докладываю, товарищ старшина: прибыл за продуктами! Одолжишь? — Тунчжун говорил серьезно, без тени улыбки на лице.
— Я тебя не совсем понял.
— Я говорю, пришел одолжить зерна.
— Одолжить? — Чжу Лаоцин покачал головой, спустился с лестницы. Он обратил внимание на нездоровый вид боевого друга, казалось, тот перенес тяжелую болезнь, и глаза его неестественно блестели. — Тунчжун, я знаю, в деревнях плохо с едой. Но я, худо-бедно, еще ношу френч с четырьмя карманами — как-никак, человек казенный, — будь то засуха или наводнение, у меня всегда есть твердый, гарантированный доход. Знаю, что меньше двадцати девяти цзиней зерна в месяц не получу. Так что пампушки найдутся, поделюсь с тобой, не беспокойся. А ты — одолжить!
Так, выговаривая, он не спеша повел Тунчжуна в каморку, которая служила ему конторой и спальней, неторопливо зашел за печку, топившуюся углем, вытащил из деревянного ящика полмешка муки, положил на стол и нарочито громко, приказным тоном сказал:
— Забирай!
Ли Тунчжун отодвинул мешок.
— Этого мало. Я имел в виду одолжить зерно из твоего большого амбара, пятьдесят тысяч цзиней!
Чжу Лаоцин, как ужаленный, вскочил со своего места и уставился на товарища.
— О чем это ты?
— О зерне из амбара, заимообразно, пятьдесят тысяч цзиней. — Каждое его слово звучало четко и громко, как выстрел.
Чжу Лаоцин снова шумно опустился на стул. Он понял, что не ослышался. Прикрыл плотно дверь каморки.
— Тунчжун, ты что, спятил? Нет таких правил!
