— Дядя Ли Тао, поглядите! — Эрлэн распахнул ватную телогрейку, задрал повыше рубаху, показал выпиравшие ребра. — Даже мне сейчас и кнут-то поднять не под силу!
Ли Тао деловито разглядывал голое тело, сумел даже сосчитать все двенадцать ребер; вроде и правда — в чем душа держится. Отвязал коня и мула. Сяокуань с Эрлэном увели их. Старик задержал сына:
— Говорят, зерна дают немало. Запомни сам и другим накажи: беречь зерно надо, когда полны закрома; поздно его беречь, когда скребешь по дну сусека. Лучше жить впроголодь, чем потом совсем без еды остаться. Нельзя набивать брюхо, когда всего вдосталь, не то потом… придется слушать, как в животе урчит… — Старик печально оглядывал сына. — Много навалилось на тебя в эти дни, сынок, вот привезут зерно, тогда… — отец показал на протез, — пусть и он отдохнет как следует. На костыле много не напрыгаешься.
— Ладно, отец. Когда привезут зерно, — Тунчжуну что-то пришло в голову и он добавил грустно: — и я, и он — оба отдохнем.
— Вот и я говорю. Еще немало придется тебе помотаться ради людей. — Закинув руки за спину, старик отошел к кормушкам.
За западной околицей Лицзячжая, на широком тракте, стоят запряженные подводы, возки. Члены отряда съели по две пиалы вареной репы с капустой и уже построились у ворот изгороди, окружающей деревню.
Ли Тунчжун проводит инструктаж: неукоснительно соблюдать дисциплину, после прибытия к складу грузить то, что дадут, лишнего не брать ни зернышка; на подводы не садиться, чтобы не заморить лошадей; окрестных жителей не тревожить — стоит глубокая ночь.
По белому от снега Каошаньскому шоссе трогаются в путь подводы.
— Садись на телегу, единственную ногу, верно, совсем умаял, — шепнул кто-то. Тунчжун сразу признал голос Чжан Шуанси.
— Ты не должен быть тут! — рассердился он.
— Я с тобой! Хоть на край света!
— Все члены совета бригады… здесь с тобой! — Это был уже Цуй Вэнь.
В скупом свете звезд Ли Тунчжун различил вокруг себя еще с десяток человеческих фигур, они молча следовали за ним. Он вздохнул недовольно и, припадая на протез, широким шагом двинулся дальше, к складу.
— Стойте! Остановитесь! — донеслись из-за ворот хриплые, рыдающие крики Лаогана. Спотыкаясь, он бежал за отрядом, падал и снова поднимался, все время продолжая вопить: — Дети мои! Вернитесь! Лучше околеем, чем к общественному добру прикасаться!
Налетевший с гор ветер унес с собой тревожный крик Лаогана.
Ли Тунчжун шел, не оборачиваясь. Он почувствовал, как что-то теплое медленно поползло по его щеке. Лишь в эти минуты он, скрытый от посторонних глаз темнотой, позволил себе расчувствоваться.
Отряд беззвучно двигался по шоссе, и только перестук копыт разносился вокруг.
После затянувшейся тишины в трех помещениях мукомольни Лицзячжая снова загромыхали жернова. Перед мукомольней стояла длинная очередь.
Исходя из нормы на едока, высчитанной ночью, каждый двор сначала получит муку на один день, чтобы люди побыстрее наелись досыта, а потом будут получать по мере помола.
Каменные жернова грохочут, а Лаоган тяжко вздыхает. С той минуты, когда Сяокуань кое-как дотащил его от западных ворот до дома, он лежит в постели, погрузившись в тяжкие думы. Как быть? Незаконно добытый хлеб есть нельзя, но не есть — смерть-то вот она, рядом. Прожил ты, Лаоган, шестьдесят с лишним лет, можно сказать, одной ногой стоишь в могиле. Стисни зубы, отвернись от этого незаконно добытого хлеба и умрешь с чистой совестью. А что прикажешь делать пятистам жителям села? Не заставишь же их следовать за тобой на тот свет глотать могильную землю!
Однако с точки зрения большинства односельчан, у которых семь дней не было во рту ни крошки, незаконный хлеб ничем не отличается от законного, другими словами, и тот и другой насыщают одинаково. Диетологи могут засвидетельствовать: кукуруза, независимо от того, как ее достали, содержит одинаковое количество белков и совершенно одинаковое число калорий.
Именно по этой причине перед мельницей выстроилась длинная очередь, а на опухших лицах появились умиротворенные улыбки и в тусклых глазах засветились искорки жизни. Даже старуха Лаогана, самая безропотная женщина в деревне, совсем не разделяла настроений мужа и в очереди за мукой стояла первой — как член семьи погибшего воина.
Такой разлад между духовным и материальным окончательно запутал мысли Лаогана. За дверью послышался голос Цуй Вэня:
— Дядя Лаоган, зерно на мельнице не помещается, придется сложить в кладовку при столовой. Вас ждут кладовку открыть.
Лаогану следовало бы немедленно выразить свое отношение к незаконно полученному зерну, но он только притворно закашлялся, а как отвечать, не знал.
— Дядя Лаоган, я жду вас в первой бригаде. — Цуй Вэнь торопился, даже в дом не вошел.
