Как все-таки Поступить? Противоречие между законом и желанием утолить голод поставило Лаогана в тупик. Он слез с кровати, встал, снова сел, сделал два шага, вернулся назад, в конце концов вспомнил что-то, на ощупь зажег лампу, поднял ее вверх, осветил портрет председателя Мао, висевший на стене. Из глаз хлынули слезы, капля за каплей они падали на старинный квадратный стол, доставшийся ему по распределению во время земельной реформы.
— Многоуважаемый Председатель Мао, простите меня на этот раз, — всхлипнул он. — Руководители нашего Лицзячжая честные хлебопашцы, не воровали, не грабили они… Тунчжун вырос на моих глазах, сражался в Корее, много лет вы воспитывали этого парня… Мы будем есть хлеб из этой муки, потому что у нас в самом деле нет другого выхода. — Сквозь слезы он увидел ласковую улыбку председателя Мао. Он вытер глаза, задул лампу.
Пошатываясь, брел дядюшка Лаоган по ночной сельской улице…
— Простите… простите… — бормотал он под звяканье висевших на поясе ключей.
В селе воцарилась радостная атмосфера. Тунчжун и его протез отдыхали. Протез лежал под кроватью, а на ней сладко спал его владелец.
После благополучной доставки зерна, после того, как заработала мукомольня и коммунары начали разбирать по домам кукурузную муку, на Ли Тунчжуна вдруг навалилась страшная слабость и усталость. Боль под ребрами на правой стороне груди, мучившая его много дней подряд, и боль, от вновь открывшейся раны на культе стали нестерпимыми. Он понимал, что надо как следует выспаться, прежде чем появятся у него силы дотащиться на протезе до управления общественной безопасности, чтобы явиться с повинной.
Его жена Цуйин, как и многие другие коммунары, еще не знала тайны получения кукурузы. В радостном настроении она вместе со всеми ходила получать муку. Чтобы дать мужу поспать вволю, без помех, она отвела сына Туньэра на скотный двор к свекру. В пустом, затихшем доме метался во сне Тунчжун. «Это все я… я… Ли Тунчжун», — бредил он.
Он проснулся, когда время перевалило за полдень. В доме стоял белесый пар, пахло сладковатым ароматом свежеприготовленных на пару кукурузных пампушек. Цуйин сидела у очага, вытирала украдкой уголки глаз.
— Цуйин, ты…
Жена подала на стол, стоявший у изголовья кровати, пампушки и большую пиалу желтоватой кукурузной каши.
— В селе все поели, только ты один голодный, — говорила она, стараясь не смотреть на мужа.
— Ты плакала?
— Ешь! Уголь плохо разгорался, чадил, пришлось хворосту добавить, дым ест глаза.
В самом деле, ну кто в крестьянской семье будет плакать, если в доме появилась пища! Этому только радуются. Тунчжун взял пампушку, откусил большой кусок и принялся жевать.
— Язык проглотишь! Объедение! — не переставая нахваливал он. — У тебя вкусно получается даже из мякины, а тут чистая кукурузная мука!
Цуйин печально взглянула на мужа, нагнула голову, завернула в тряпицу две пампушки, затем из котла наложила черпаком полгоршка каши и пошла к выходу.
— Только сейчас несешь отцу?
— Он уже поел, Туньэр — тоже.
— Куда же ты?
— Не спрашивай, поешь спокойно.
— Может, у кого беда какая стряслась?
Цуйин остановилась, на глаза ее навернулись слезы.
— Пошла я давеча за околицу собрать хворосту, встретила там человека… бежит из родных мест от голода…
«Бежит из родных мест от голода!» Будто камень навалился на сердце. Он понимал жену, оставившую когда-то родину и в поисках спасения от голода пришедшую в Лицзячжай. Ее отец умер тогда голодной смертью в канаве недалеко от деревни. Страдания подобных горемык Тунчжуну были хорошо известны.
— Так неси же скорее! — сказал он, отодвигая от себя пиалу с кашей.
Едва Цуйин успела выйти за дверь, как Тунчжун пристегнул свой протез.
Добравшись до западных ворот, он увидел старика с седой бороденкой, который полулежал на скатанной постели, обняв обеими руками свой посох. Его с ложки кормила Цуйин. Вокруг толпились сельчане, некоторые из них клали в дырявую корзину старика пампушки. Старик пришел в себя, привстал, принялся благодарить:
— Спасибо! Большое спасибо!
— Дедушка, ты откуда? — спросил Тунчжун.
— Из Люшугуая.
Тунчжун вспомнил Лю Шитоу, кубик, именуемый «Тает во рту».
— Дед, не уходи, я принесу немного кукурузы, провожу тебя домой.
— Спасибо, сынок! — старик показал палкой в ту сторону, откуда только что пришел сам. — За мной идут сотни. Неужто всех их ты одаришь кукурузой?!
Тунчжун вышел за ограду. И увидел у подножья Северных гор длинную цепочку людей. Они шли медленно и молча. Одни несли свернутые в скатку постели, другие — корзины. Навстречу им дул холодный, пронизывающий ветер. Видно было, что брели они по горной заснеженной тропе из последних сил.
Шедший впереди нес за плечами скатанную постель. В руке у него был небольшой рупор. Время от времени он подносил его ко рту и пронзительно кричал:
— Не растягиваться, не отставать!
— Шитоу! — громко позвал его Тунчжун.
Но Лю Шитоу сделал вид, что не слышит, опустил еще ниже голову.
Тунчжун подошел к нему, отвел в сторону:
— Ты ведь секретарь партячейки. Куда людей ведешь?
Лю Шитоу раздраженно бросил:
