— Больше не называй меня секретарем, зови просто: предводитель нищих! …Ячейка наша решила уйти из этих мест во главе с секретарем, спастись от голода… — Потом взглянул на Тунчжуна, сорвал с головы шапку, взял ее обеими руками наподобие пиалы, согнулся в поклоне, заголосил нараспев, паясничая: — Пода-а-айте милостыню, пода-а-айте, товарищи! Оста-а-авьте на донышке, оста-а-авьте, пожалуйста! Да-а-айте вылизать! Позво-о-льте нам, землепашцам, вылизать! — В глазах у него стояли слезы.
Ли Тунчжун выхватил у него шапку, нахлобучил ему на голову:
— Перестань дурить! Давай поговорим серьезно! Пока укройтесь здесь от ветра, а мы всем миром приготовим каждому из вас по две пиалы каши.
— Ну, нет! Твою кашу мы есть не станем!
— Это еще почему?
— Съедим, а потом трясись от страха! — Шитоу метнул быстрый взгляд на Тунчжуна. — Жена вашего счетовода — она из нашего села — сегодня спозаранку принесла узелок кукурузной муки в отчий дом и все рассказала… — Тут он локтем поддел Тунчжуна. — Ты, брат, воевал, ты ничего не боишься!
— Чего бы там ни болтали, по две пиалы кукурузной каши вы должны съесть обязательно!
— Из Чуньшупина, Чжуганьюаня идут сотни две беженцев, скоро будут здесь, ты их всех накормишь? Знаешь, вот сейчас, пока руководители коммуны Шилипу в уезде на совещании, только оттуда, из одной нашей Шилипуской коммуны, вышли тысячи людей и двинулись к станции Волунпо, чтобы попасть на поезд.
Тунчжуна охватило смятение. «Жители Лицзячжая голода избежали, а сколько еще есть таких сел, как Люшугуай, Чуньшупин!»
Когда люди подтянулись к Лицзячжаю, Ли Тунчжун взял у Лю Шитоу рупор и обратился к беженцам:
— Вы идете мимо нашего Лицзячжая, но у нас нет ничего такого, что мы могли бы преподнести вам в дар. Поэтому предлагаем укрыться здесь от ветра, отдохнуть возле арки, а мы тем временем разведем костры, сварим кукурузную кашу. Подкрепитесь, а уж потом пойдете дальше! — Он вернул рупор и, сильно хромая, отправился в обход по домам.
Люди, сами наевшиеся досыта впервые за много дней, держали совет.
— Пусть каждый выделит по два ляна муки, накормим их. Проводим наших соседей-земляков в чужие края.
За западными воротами села Лицзячжай были установлены три больших котла. В них сварили густую кукурузную кашу, настолько густую, что черпаком ее нельзя было ни помешивать, ни брать, поэтому раскладывали ее палочками для еды. Дали каждому по две пиалы. Так проводили в путь беженцев-коммунаров сел Люшугуай, Чуньшупин и Чжуганьюань.
Стемнело. С перевала подул холодный ветер, резкими порывами срывавший с деревьев снег. Спустилась такая темень, будто землю накрыли огромным красильным чаном. Незаметно снова повалил снег. Крупные, с гусиное перо, хлопья, кружась на ветру, скрыли толпу беженцев.
Прогноз погоды, переданный по радио, обещал ночью сильный снегопад, сильный северный ветер, понижение температуры до пятнадцати градусов мороза. Думая о судьбе беженцев-коммунаров на той маленькой станции, Ли Тунчжун почувствовал, как у него сжалось сердце.
Уже совсем стемнело, когда Ли Тунчжун вернулся в село. Едва успел он войти в западные ворота, как к нему подбежал насмерть перепуганный счетовод Цуй Вэнь и стал выталкивать его из ворот:
— Беги! Беги скорее! Из управления общественной безопасности пришли за тобой!
— Муку всю раздали? — спокойно спросил Ли Тунчжун.
Цуй Вэнь сунул ему в карман пальто тощую пачку денег и продовольственные карточки.
— Да не думай ты об этом! Беги! Мы вместо тебя пойдем под суд.
Еле освободившись от Цуй Вэня, прихрамывая, он торопливо двинулся дальше. Навстречу послышались шаги, быстро приближались три тени.
— Не Ли Тунчжуна ищете, товарищи?
— А где он?
— Здесь! — Он ткнул пальцем себя в грудь. — Тут я!
Те трое остолбенели. Это были агенты уголовного розыска управления общественной безопасности. Они не ожидали, что «главный преступник, который повел толпу грабить зерновой склад», сдастся властям сам, так спокойно и даже дружелюбно.
Свет карманного фонарика резко ударил ему в лицо, изнуренное и добродушное, блестели его спокойные, правдивые глаза.
Перед ним заколыхался белый листок бумаги, который был похож на бледное, без выражения человеческое лицо.
— Вот ордер на арест! Руки!
Ли Тунчжун покорно протянул перед собой руки. Холодная сталь защелкнулась на запястьях. Он повернулся к счетоводу, тот замер, будто его хватил паралич.
— Не забудь сказать Шуанси, пусть оставит зерно на семена…
Из переулков донесся гул голосов. Ли Тунчжун чуть заметно нахмурился, кивком головы показал на западные ворота, обратился к конвоирам:
— Отсюда пойдем, здесь поспокойнее, — и первым двинулся под арку.
— Не забирайте его! Не трогайте! — закричал подоспевший Чжан Шуанси. — Я вместо него! Берите вместо него меня!
Из переулков и тупичков выскакивали коммунары, они сливались в поток и, как приливная волна, Постепенно затопили все вокруг. Испуганный плач перекрывался горестными восклицаниями:
— Мы за него ручаемся, ручаемся!
— Лицзячжаю нельзя без него, нельзя!
