— Элементарная математика: если взять за условие тот факт, что все мы скоро помрем, то цена беспокойства о том, какой лейбл у тебя на жопе, измеряется в отрицательных величинах.
— Не согласен. И потом, что значит скоро? Я вообще-то могу подождать.
— А тебя вообще-то не спросят. Кроме того, время — это фикция. Еще большая, чем все остальное. Хоть это объяснять не надо?
— Не надо. И все-таки — твоя версия?
— Ну хорошо. Прошлого нет, потому что оно прошло. Будущего нет, потому что оно не настало. И вопрос, настанет ли. А настоящее — совсем уже хитрый предмет. Вроде бы есть, а потом сразу нет. Значит, объективно времени не существует. Так? Так. Оно, — Шоренко постучал себя по лбу, — исключительно между ушей. Разное. Это метафизика, сынок. Один может за день прожить целую жизнь. Набитую доблестями, подвигами и славой. Я не о тебе…
— Да куда нам.
— А другой пердит лет шестьдесят. Оглянется, а вспомнить — и получаса много.
Рассуждения Шоренко оказались не чистой теорией. Как-то вечером Слава нашел в его комнате одинокую шатенку модельно-глянцевого типа. Проверил цифру на двери. Та.
— А… где Андрей?
— Ты Слава? — произнесла модель. Слава едва не поразился, что она умеет говорить.
— Возможно. А вы кто?
— Я — Маша, его жена. Идем.
Слава знал, что Шоренко женат, но чтобы такое… Маша постучала в одну из дверей.
— Андрей, Слава приехал.
Выглянула лохматая физиономия Шоренко с дикими глазами.
— Машк, зайди. А ты постой, Слав, я мигом.
В полутьме комнаты двигались тени. Едко повеяло горелым ацетоном. Друзья вернулись в номер Шоренко. Слава не вчера родился и все-таки спросил:
— Что там за дела, Андрей?
— Жена с друзьями приехала, — обыденно сказал Шоренко, — наркоту варим.
В комнате был накрыт стол. Две бутылки вина, закуски, конфеты.
— Ты садись, наливай, — продолжал Андрей. — Да садись, что ты как неродной!
Слава уселся на диван.
— Что это у них? Рубин. Не твоя песня. Сходи за водкой, я угощаю.
Андрей полез в карман.
— Так я привез.
— Ну и ладушки. Значит, короче, сиди здесь, расслабляйся. Мы сейчас вмажемся и придем. И все будет ништяк.
— А мне кольнете? Давно любопытно.
— Слав… — Шоренко уселся рядом. Обнял Славу за плечи. В руке его ощущалось напряжение. — Слав, не проси меня. Мне не жалко, правда. Ты меня знаешь. Я тебе последний свитер отдам…
— Вот это как раз не надо.
— Надо. Погоди, о чем я?.. Да. У нас правило такое — друзей на это говно не сажать. Понимаешь? Нельзя. Свои же ребята в морду плюнут. Хотя не в ребятах дело…
— Да ладно, проехали. А жену-то посадил.
— Я? Ее?? Хаха. Это она меня посадила. И друзьями мы тогда не были.
— А кем были?
— Никем. Трахались как зайцы.
Слава включил телевизор, убавил звук. По экрану метались хоккеисты. Налил, выпил, закусил конфетой. Уйти что ли? — подумалось. Вернулись Шоренко с женой и тремя незнакомыми парнями. Все счастливые до упора. В комнате стало шумно и тесно. Незнакомцы добавили матчу громкости и, перебивая комментатора, заговорили вчетвером. Маша, пригубив вино, курила золотой Chesterfield. Слава охотно угостился. Шоренко подливал ему водки, убеждая догонять компанию. Говорил Андрей безостановочно и нес совершенную чепуху. Например, в числе прочего он сказал:
— Предлагаю соавторство. Тсс, больше никому. Изобретаем тест, который будет мерить все! Это нобелевка, Слав!
— Что — все?
— Все. Весь человек — как на ладони. Я генерирую идеи, ты занимаешься деталями.
— Опоздали лет на двадцать. Этот тест есть уже.
— Ты про Кетелла? Нет, скажи, какой чудак всерьез ответит на двести вопросов? Наш тест будет коротким. Максимум вопросов тридцать. Зато какие!
— Какие?
— Э-ээ, погоди. Сначала выпить за конкорденс. В смысле консенсус. Только себе, брат, — мне и так хорошо…
Вскоре Славе надоело, и он ушел по-английски. Уйди он по-русски — эффект остался бы тем же.
— А я слышал, нарики не пьют. — сказал он Шоренко через пару дней.
— Меньше слушай. Пьют и требуют еще. Даже системщики, не такие как я. Но я знаю, откуда эта байка.
— Откуда?
— Когда есть алкоголь и доза, нарк выбирает дозу. Без вариантов.
— Почему?
— Кайф сильней намного. А еще… интеллектуальнее что ли. От водки кайф свинский. Без обид.
— Ну опиши, что ты чувствуешь?
— Я чувствую… Это сложно. Я чувствую, будто долго жил связанный. Или в смирительной рубашке. Мысли тоже были связанные. Вдруг эту рубашку снимают, и ты взлетаешь. Ты двигаешься и мыслишь вдвое быстрее. В голове нечеловеческая свобода и ясность. Будто ты наконец все понял…
— Что понял?
— Все. Жизнь. Себя. Людей. Ты — фокус мировой гармонии. Такая… алмазная ясность в голове. Вроде полярного сияния. Поток мощнейших идей…
— Так запиши.
— Пробовал, Слав. Много раз. Потом читаешь, и… Короче, одна досада.]
10 октября, 1989
11:00
Измеренные тестами соискатели вновь заполнили коридор. Из деканата вышли пятеро. Впереди — коренастый, лысый. Главный. Слегка похож на орангутанга после тщательной эпиляции и облачения в двубортный костюм. Вся свита оказывала ему знаки внимания и уважения, и выход его получился очень торжественным. Как Понтий Пилат! — цитатно подумалось Славе.
— Запрудин. — шепнули сзади.
