В расположении взвода старший сержант секунд тридцать задумчиво и с серьёзным видом разглядывал себя в зеркало, а потом вдруг весело рассмеялся: — А ничего я подрался. Пойду по ржу с Николаевым, а ты Цеханович иди и ложись спать. Для тебя дежурство закончилось.
На следующий день меня вызвал к себе командир батареи.
— Цеханович, покажи часы, — я молча расстегнул ремешок и положил часы на стол комбата.
— Да, знатные часики. Даже у меня, у командира батареи, таких нет, — Климович с удовольствием крутил часы, разглядывая их с разных сторон.
— Экспериментальный выпуск, товарищ капитан, — счёл нужным уточнить я.
— Красивый, красивые… Короче, Цеханович, чтобы у тебя и впредь не было проблем с часами я у тебя их забираю на хранение, а когда ты выпустишься я их возвращаю, а то тебе покоя не дадут…
— Нет, товарищ капитан, я теперь научен… Сам разберусь.
Комбат долгим взглядом посмотрел на меня и вернул часы: — Что ж, это мужское решение. Но всё таки смотри — прижмёт. Неси…
Вечерняя поверка шла своим ходом и подходила концу, когда хлопнула входная дверь и в расположение зашёл сержант с восьмой батареи. Высокий, крепкого телосложения. Форма всегда на нём сидела как влитая и он привлекал взгляды тем армейским щегольством и шиком, с каким её умело носили старослужащие военнослужащие. Но одновременно в нём было и что то неприятное, заставляющее сторониться его. Сержант остановился около дневального, держа руки в карманах, и долгим взглядом оглядел строй.
У меня непонятно с чего ёкнуло сердце: — За часами, точно…, — и незаметно стал снимать часы с руки.
Сержант задал какой то вопрос дневальному и тот подбородком мотнул в сторону нашего взвода: — Точно, ко мне.
Старшина Николаев отдал последние распоряжения и, распустив строй, с улыбкой направился к высокому сержанту и поздоровавшись за руку, они скрылись в каптёрке.
Я немного успокоился, но остатки тревоги всё равно плескались на дне души, а когда в расположении взвода появился дневальный и сказал — Иди, тебя в сушилку старшина зовёт, — она поднялась с новой силой.
— Чёрта с два они у меня часы заберут…
Сушилка встретила ярким светом, сухим жаром и специфическими запахами. Старшина и сержант сидели на табуретках около стола, где стоял чайник, открытая пачка чая, кулёк с пряниками, сахар и кружки. Обстановка была спокойная, даже доброжелательная.
Доложился о прибытии и сержант тут же встал с табуретки и подошёл ко мне: — Курсант, покажи часы.
— Товарищ сержант, это мои часы, подарок матери и я не собираюсь их никому показывать, — твёрдо ответил сержанту, глядя ему прямо в глаза.
Глаза сержанта вздрогнули в мимолётном удивлении, сузились и он, не говоря ни слова, коротко размахнувшись, сильно ударил меня в челюсть и я кубарем полетел в дальний угол сушилки.
Обида, злость, ненависть, мгновенно всколыхнувшись, подняла мутную волну жажды мщения, которая захлестнула меня и смыла все тормоза. Бешено взревев, вскочил на ноги, схватил стоявший в углу металлический лом и, высоко подняв его над головой, ринулся на обидчика.
— Убью, обоих сволочи… Пойду и сдамся. Мне теперь всё по х…
Я летел на замершего в изумлении сержанта, который совершенно не ожидал такой ответной реакции, а Николаев, открыв рот в растерянности, неподвижно сидел на табуретке и с ужасом смотрел, как лом опускался на голову моего противника. Но тому повезло: в пылу жажды расправы я не учёл размеры сушилки и лом, описав половину смертоносной дуги, противоположным концом зацепил за конструкцию для сушки валенок и сила инерции вырвала орудие мщения из моих рук. Громкий, металлический стук упавшего на бетон лома, отрезвил всех и я остановился. Сержант, поняв что он только что избежал смерти, внезапно тонким от испуга голосом заорал: — Да, ты что охерел что ли, курсант? — И угрожающе стал надвигаться на меня.
— Да, охерел… Сейчас пойду к дежурному по полку и напишу на вас рапорт командиру полка о грабеже. Пусть с вами военная прокуратура разбирается… Задолбали, скоты, — сержант тут же остановился и, опустив кулаки, растерянно повернулся к старшине и уже другим тоном протянул.
— Николаев, да он у тебя совсем оборзел…
Сержант да и я думали, что старшина сейчас тоже наедет на меня, поддерживая своего товарища, но к моему великому удивлению Николаев резво вскочил с табуретки и коротким, хлёстким боксёрским ударом завалил сержанта на пол, разбив в кровь губы. Потом схватил его за грудки, поднял и затряс того, как тряпичную куклу.
— Это ты, Андрюха, охерел. На хрен мне из — за этих часов нужно по прокуратурам перед дембелем мотаться… Пошёл вон отсюда и чтобы ты про эти часы забыл…
Сержант как ошпаренный выскочил из сушилки, а Николаев обессилено сел обратно на табуретку и в помещении повисла напряжённая тишина. Я всё ещё взбудораженный и возбуждённый стоял молча, лихорадочно щупая пальцами челюсть и, слегка ею двигая, пытался понять — Не сломал ли он мне её? Но вроде бы ничего, хотя удар был сильный.
— Ладно, иди Цеханович спать, — нарушил наконец молчание старший сержант, — больше к тебе и к твоим часам приставать никто не будет. Я тебе это обещаю…
