От обиды, ревности и еще чего-то у него мгновенно вспотела левая нога. Может быть, впервые Сева усомнился в том, что он — однолюб. Ему так захотелось, чтобы где-то только его одного ждала девушка, вдова, женщина, хоть чертова бабушка, но его… Эта мучительная мысль была нарушена грохотом и извержением воды в унитазе. «А, проклятая механика, — прошипел Сева, отряхая мокрые штаны, — как я задел этот рычажок? Он же сбоку… Все одно к одному…» Но дело было сделано.
— Чудеса продолжаются! — заметил Аншеф насмешливо. — Был мальчик-то! Был! Хороший. Воспитанный, как котик: сходил и лапкой, лапкой за собой…
Три гигантских скачка, и он был у двери туалета.
Рита полетела за ним ласточкой, у которой разрушают гнездо. Но вместо жалостного крика у ласточки оказался противно-визгливый, какой-то ржавый голос:
— Он вор, этот агент! Вор! Он обманул меня и спрятался в туалете. Проверьте, Мишель, все ли цело на вешалке?
— Не верещи, голубка! — приказал Мишель строго и тронул дверь плечом. Щеколдочка с внутренней стороны держала дверь прочно.
— Прошу вас! — в голосе Аншефа звучали хрустальные нотки радости по поводу неожиданной встречи. — Прошу! Вы же, естественно, не станете приглашать нас? Да и тесновато нам будет в вашем убежище. Выходите. Я не стану звонить в милицию. Как и вы, я не ищу общений с этой организацией…
Все чудеса на свете кончаются серо и буднично. Сева поразмыслил секунду, отряхнул еще раз подмоченные неожиданным извержением брюки и вышел.
Будь в руках у Риты топор, автомат или дубина, он бы не так удивился. То, что отразилось в зеркале души его любимой, было похуже топора. Это был неподдельный испуг и отвращение. На него смотрела незнакомая и возмущенная женщина, которая вдруг обнаружила в своей квартире подозрительного типа.
— Такой еще молодой, — прошептала она, — как вам не стыдно? Лучше бы честно попросили взаймы. А то… агент… разрешите застраховать… А сам глазами зырк, зырк…
— Таким образом, Ритуля, вы впервые видите этого симпатичного гражданина? — шеф смотрел на Севу отчужденно, будто тоже впервые видел его, и разминал кисть руки.
— Он, очевидно, воспользовался тем, что я не прихлопнула входную дверь. Но не трогайте его, Мишель. Отпустите. Пусть по дороге его грызет совесть…
— Да, да! Пожалуй, — согласился Мишель, — совесть. Она очень любит грызть именно таких людей… Видите, как округлились его глаза. Он переживает. Я тоже ошибся. Это не мой сотрудник. Я впервые вижу этого псевдоагента. Ну, прошу на выход.
— Идите вы все к черту с вашим балаганом! Артисты погоревшего театра! — заорал Сева, делая решительный шаг к двери. Очевидно, он все же был взволнован или не разобрался впопыхах, потому что вместо входной двери рванул дверь в нишу.
— Минуточку! Вам не сюда, — придержал его Аншеф за плечо. — Ходи в дверь.
Севе показалось, что когда-то давно, в детстве, он уже слышал эту фразу. Ожидая толчка, пинка или иного оскорбления действием, придавшего бы ему необходимое ускорение, он испуганно оглянулся. Но провожающий был вежлив:
— Я провожу, Рита, молодого человека до подъезда. А то он опять спутает двери.
На площадке Аншеф шепнул сквозь зубы:
— Завтра же принесешь мне ордер на трехкомнатную квартиру. Дело превыше всего. Об интимных визитах побеседуем позже…
В этой главе мы застанем всех наших героев, занятых и озабоченных кто чем.
Мастер Аракчаев собирался в больницу навестить старого Романа.
Красивые от краски глаза Риты были заплаканы. Она сидела одна возле двух пустых рюмок и повторяла про себя одну и ту же фразу: «Как нелегко найти друга. Вернее сказать — невозможно». Откуда ей, такой богатой и бедной, было знать, что за много лет до нее эту же фразу сказал незабвенный Проспер Мериме.
Иван Иванович, пользуясь отсутствием конь-бабы, поволок в комиссионный магазин еще один сервиз. От проезжающих машин он дребезжал в серванте и отравлял ему настроение. За всю счастливую супружескую жизнь этот сервиз еще ни разу не был поставлен на стол.
Совершенно безвинно пострадал букет роз, доставленный с юга спецрейсом, он был выброшен в мусорное ведро. Впрочем, такова участь всех букетов.
Страховой агент пребывал в глубокой меланхолии. Он лежал на своей широкоформатной тахте и страдал. Страдал глубоко. На тумбочке, изображавшей сейф, стояли кеды с распущенными шнурками, под столом валялась трубка-кальян и уже ненужная облигация спортлото. Какой-то там крестик был поставлен на талоне не на том месте и все нули отлетели, а облигация потеряла радужный смысл. Все одно к одному. Портрет в старинной раме висел криво. Один из нижних гвоздиков погнулся. Казалось, что легендарный дедушка, хлебнув для храбрости, решил наконец всерьез побеседовать с шаловливым внуком.
Ниже портрета красовался плакат, приколотый кнопками. Автором глубокомысленного изречения был отнюдь не Сева. В минуты признания ума, обаяния и щедрости Аншефа Сева просто запомнил одно из его любимых выражений и броско процитировал: «Помни о тех, кому еще хуже». Теперь эти слова звучали издевательски.
