Мы сдали больного на Соловках, обнялись с Блиндером и отправились домой, где меня ждали две новости. Первая – хорошая: благодарность от командующего флотом за спасение мичмана. Вторая – плохая: меня вызывают в политотдел. На меня пришло письмо-жалоба, в котором я представал разрушителем советской семьи, и подписано оно было главным психиатром Вооружённых сил, отцом Ингиного мужа.
Моя Инга не отпускала меня.
Меня, не откладывая дело в долгий ящик, вызвали на заседание парткомиссии в политотдел, где меня выстирали и высушили. Дядьки, на мордах которых были написаны пороки всего человечества, с горящими глазами обличали меня в разрушении основ нашего общества, а именно семьи. Я, гад такой, совращал невестку уважаемого человека.
Я на голубом глазу доказывал, что нет у меня ничего общего с этой женщиной, и вообще в моей жизни меня всё устраивает, и жениться я не собираюсь. Да и где я тут женюсь, если даже когда к бабе иду, то адрес оставляю, чтобы меня могли найти, если что-то случится в госпитале.
Тем не менее я был осуждён и предупреждён, что в случае чего я расстанусь с партбилетом. Последней фразой было: «До нас доходят сведения, что вы, Лоевский, большой ходок».
Придя в отделение, я рассказал своей старшей медсестре Тамаре Васильевне о претензиях к моему моральному облику.
– Илья Семёнович, я могу вам сказать одно: в нашем отделении никто вас не сдаст. У вас правильное поведение, вы даже сплетниц «вывели» из нашего отделения, как тараканов. У вас нет фавориток, а то девки сразу дуреют и начинают ставить себя выше других.
Я понял, что теперь моральная обстановка в моём коллективе нормальная. А всё началось с того, что буквально через неделю после зачисления на работу я пришёл на службу пораньше, чтобы перед пятиминуткой успеть посмотреть некоторых больных. В этот момент ко мне в кабинет зашла медсестра Валентина и начала рассказывать мне о перипетиях в нашем коллективе. Я её выслушал и не успел даже начать переодеваться, как пришла другая, Светлана, с информацией такого же рода.
Я понял, что утренний мой обход не удастся. Сплетни и интриги процветали в отделении в полный рост, и это надо было прекращать. Мои ординаторы выносили проблемы отделения домой, к своим жёнам, а они в свою очередь устраивали «лей-перелей» с жёнами других врачей госпиталя.
В тот первый день, начав пятиминутку, я первым делом изложил всем, чт'o мне поведала Валентина, а затем и то, что поведала Светлана, и попросил всех не занимать моё время, а говорить всё здесь, при всех, так как сказанное мне кулуарно я доведу до коллектива. Ещё я заявил ординаторам, что настоящий офицер с женой не треплется, не выносит информацию из стен госпиталя.
Смотрю – Света и Валя головы опустили, но периодически так зло на меня посматривают. Ординаторы насупились и как-то сплотились. Для разрядки от взбучки я им всем рассказал очередную байку про своего адмирала Беца. Рассказывал я по ролям и в красках.
Как известно, ковры в дефиците, а на Камчатке особенно. И вот мой адмирал, Валентин Иванович Бец, приходит домой, и жена, Галина Ивановна, радостно сообщает ему, что приобрела отличный ковёр размером три на четыре. На что адмирал говорит: «Галюша, что-то я не видел фамилии Бец в списке счастливчиков, которым выделены ковры, а поэтому, жёнушка, скатывай его и тащи обратно в магазин». Весь посёлок с интересом наблюдал, как адмиральша прёт на плече огромный ковёр. В магазине с трудом сбрасывает его на прилавок и, отдуваясь, говорит: «Девочки, заберите его. Валентину Ивановичу расцветка не понравилась».
Вот вам, коллеги, пример, как офицер должен блюсти порядок в доме.
Эта байка сгладила напряжение, и с тех пор сплетни и интриги постепенно сошли на нет, а жёны ординаторов перестали вмешиваться в жизнь нашего отделения, по крайней мере, открыто они уже этого не делали.
Главное – обстановка стала рабочей и доброжелательной. Офицеры из других отделений приходили и говорили: «Дай посидеть у тебя и отдохнуть».
