– Да-да, скромные больно. Некоторые и нахамить могут, но от скромности.
– Но ведь пожилые люди другие, – сказала Елена Юрьевна. – Шестидесятники…
– А где они? По домам сидят, больные и плюнувшие на все. Тут, знаю, их звали, звали, и толку-то…
– Да, это правда, шестидесятники уходят. Молодежь – в соцсетях. Там дружат, такие послания шлют друг другу, а в реальности встретятся – и молчат.
– А вы, Елена Юрьевна, – сказал Сергей Игоревич, – себя к молодежи не относите?
Она махнула глазами на него и усмехнулась:
– Я в свои двадцать восемь себя иногда динозавром чувствую.
«Двадцать восемь», – отметил Сергей Игоревич, и в груди стало как-то сладостно и грустно.
Дмитрий Абрамович поднял бутылку:
– Предлагаю за молодежь. Чтоб о важном, когда встречается, не забывала. А то действительно род человеческий из-за компьютеров вымрет.
– Может, не будем торопиться? Колю дождемся.
– Ничего-ничего, он не обидится.
Выпили. Стали закусывать.
– Что там Москва? – спросил великан явно для поддержания разговора. – Пульсирует?
– Хм, пульсирует. И пульс все учащеннее… Иногда страшно становится – кажется, сейчас как лопнет. Или провалится… Москва ведь, по существу, на пустоте стоит – сплошные туннели, подземные сооружения. Не так давно сваи заколачивали и пробили перекрытие туннеля метро. И это не первый случай… Жутковато, конечно. – Сергей Игоревич почувствовал, что разоткровенничался, и кашлянул.
– Да, такие города – эт аномалия. Одно дело – какой-нибудь Сингапур, где кроме столицы и жить негде, земли попросту нету, а другое дело – мы… Сгрудились и давимся… Ну, я обобщенно… Я бы столицу каждые десять лет менял. Сначала, например, в Томск, потом – в Иркутск, потом – в Курск куда-нибудь.
– Но Москва – это ведь символ, – заметила Елена Юрьевна.
– Пускай и будет символом. Какой-нибудь духовной столицей. Как Питер – культурная. Правильно? А администрацию – отдельно.
Сергей Игоревич сказал:
– Страна разорится дворцы для Думы строить, министерств, резиденций…
– А пускай имеющееся приспосабливают. Везде ведь остались обкомы, горкомы.
– Вы идеалист, Дмитрий Абрамович.
Постучали в дверь.
– Открыто! – гаркнул великан, так что номер вздрогнул.
Вошел парень – именно парень – лет сорока. Истертые, почти уже продырявившиеся джинсы, куртка, перешитая из шинели; снял скандинавскую шапочку и оказался с седоватыми волосами до плеч, но почти лысой макушкой. За плечами, как ружье в чехле, – гитара.
– О, вот и Коляныч! – встал навстречу Дмитрий Абрамович. – Здоров, друг!
– Здравствуй! – сказала и Елена Юрьевна и тоже поднялась.
Парень недовольно или стыдливо бурчал что-то в ответ… Его познакомили с Сергеем Игоревичем.
– Что ж, вот все и в сборе. Весь актив. Надо это отметить возлиянием… – И под бульки коньяка в стаканчики великан спрашивал: – Как, Коляныч, жизнь? Чего нового сотворил?
– Так… – Парень сморщился; показалось, что сейчас добавит «ничего сто́ящего», но он добавил другое: – Песен штук двадцать написал. Такие… Самому удивительно. Кого-то кризис среднего возраста импотентом делает, ну, морально, душевно, а меня прямо поперло.
«Действительно, как бы датый», – вспомнил предупреждение великана-краеведа Сергей Игоревич.
– Чего ж, продемонстрируй, Коляныч.
– А удобно? Они такие… откровенные.
– Разве это плохо? – спросил Сергей Игоревич. – Откровенное, по идее, должно быть самым сильным.
– Н-ну, наверно… – И, ободренный этим замечанием, Коля скоренько проглотил коньяк, достал гитару, потрогал струны. – Вроде строит… Сначала – «Экзистенциальный блюз». О человеке, который растерялся в этих нынешних политических делах… Ну, короче, сами поймете.
Он стал играть хоть и корявенький, хроменький, но действительно блюз, а затем запел гнусоватым и жалобным голосом:
Коля сделал пальцами левой руки какой-то сложный переход и проныл, судя по всему, припев:
Затем – не очень выразительное на акустической шестиструнке соло, второй куплет, из которого утомившийся слушать Сергей Игоревич уловил вот это:
