Они бы наверняка еще долго вот так вяло перебрехивались, но тут в палату влетел невысокий кривоплечий гражданин со звероватым лицом. Клетчатый пиджак расстегнут, в кулаке зажата кепчонка.
– Александр Иванович здесь?
– Таких не знаем, – прогудел старший по палате, страдающий избыточным давлением металлист Губин.
– Погоди, Степан Яковлевич, – насторожился лекпом. – А вы оттуда, товарищ?
– Откуда?
– Н-ну, из гэ… – Он осекся и поправился: – Из энкэвэдэ?
– Я? – Вошедший вздрогнул. – Я – нет. Я из другого… другой организации… Так вот же! – Клетчатый увидел седого человека и бросился к нему. – Александр Иванович!..
– Не будоражьте, не надо. Отходит, кажись, ваш Александр Иванович. Вкололи ему камфары, вроде очунелся, помог раздеть себя, помыть, а потом опять… Доктор сказал – полное истощение жизненных сил.
Клетчатый присел на край кровати, с тоской смотрел на лежащего… Лекпом переводил взгляд с одного на другого. Определил – не родня. Спросил:
– Так вы кто будете, гражданин? Посторонним не положено.
– Я литератор, – с усилием ответил клетчатый и вынул из нагрудного кармана пиджака трубку.
– Курить тут нельзя… Стихи сочиняете?
– Да. И стихи тоже.
– Любопытно… А почитайте, – попросил один из больных, на вид интеллигентный, в очках. – Искусство, я слышал, помогает излечению.
– И то, – поддержали другие. – От безделья киснем натуральным образом. И репродуктор сломался…
Лекпом, желая проверить правдивость посетителя, добавил:
– К литераторам у нас уважение, они почти как врачи. А если с улицы, то покиньте.
Клетчатый как-то затравленно поозирался, явно – все заметили – покопался в памяти, выбрал нечто подходящее и начал нервной скороговоркой:
Стих кончился, но слушатели еще некоторое время ждали продолжения. Не дождавшись, заговорили:
– Бойкое.
– Как ребенок придумал. Эту, речевку пионерскую.
Лекпом кивнул на седого:
– И он тоже стихи сочиняет?
– Тоже.
– Хм, – покривил рот перевязанный Дегтярников, – такие же?
– Разные. Есть очень… очень сильные. – И клетчатый поежился.
– А можно послушать? – произнес интеллигентный. – Вдруг окажется, что с гением рядом лежим.
– Вам не понравится.
– Отчего ж? Нельзя заранее судить. Вы озвучьте, а мы решим.
– Только не производственное, – добавил кто-то с дальней койки. – Душевное что-нибудь.
– Душевное… Извольте. – Клетчатый покосился на сухое, опутанное космами лицо Александра Ивановича. – «Моление о пище» называется.
– Здорово! – взбил подушку Дегтярников. – Я люблю про харч.
– Пакость какая! Блевотина! – прервал лекпом. – У нас тут больница, а не сортир, гражданин литератор.
– Вы же сами просили…
– Ну не могли мы представить, что такую мерзость на русском языке сочинить возможно.
– Да, отвратительное стихотворение, – поддержал интеллигентный, но как-то раздумчиво.
И клетчатый, видимо, уловив эту раздумчивость, ободрился:
– Но ведь сильно? Сильное? А стихи надо писать так, что если бросить стихотворением в окно, то стекло разобьется!
– Хорошо, – раздалось с кровати натужное, нутряное, будто из зарытой могилы. – Хорошо сказал, Данюшка.
– Оп-па, воскрес! – изумился Дегтярников. – С возвращеньицем.
– Даня, где я?
– В больнице, Александр Иванович. В Жертв революции.
– Это которая Мариинская?..
– Да-да, она.
– Мариинская… Кто здесь из знаменитых умер, не знаешь?.. А, не важно…
– У нас редко теперь помирают, – сказал лекпом. – Лечим.
– Давно я здесь?
– Часа три как привезли. На улице вас подобрали…
– А бумаги?.. Автографы где?
– Всё в гардеробной. Сюда нельзя – нечистые у вас, гражданин, вещички.
– Вещички?! – хотел было возмутиться седой, но сил не хватило; зашептал: – Данюшка, забери… отнеси автографы в Пушкинский Дом. Они и деньги мне заплатили, а я не несу… Отнеси.
– Да, Александр Иванович.
– И к жене потом… Марии Николаевне… скажи, что вот так… я здесь…
– Да, конечно.
