Толстяка заставили развернуться. Он стоит с виноватым видом, опустил взгляд в пол. Один из этих подонков трясет его за плечо и вновь спрашивает, что мы тут делаем. Когда ответа не последовало, бьет Толстяка в солнечное сплетение. Я слышу свист выбитого из легких воздуха. Толстяк падает на колени, сжимается, пытается дышать. Прилипале дают подзатыльник, отчего очки падают на пол, и, прежде чем он успевает их подхватить, оказываются под подошвой одного из парней. Я отступаю, оказываюсь в какой-то комнате. На окнах решетки, стекол нет, могу закричать, но не хочется отхватить больше, чем предписано. Теперь спрашивают меня, какого черта мы тут делаем. Говорю: “Ничего”. Продолжаю пятиться. Внезапно моя нога попадает в какую-то дыру, острия обломанных досок поднимают штанину и царапают кожу прямо до колена. Смех, плевок и непотушенный окурок по очереди летят мне в грудь. Мне хочется перемотать время вперед, оказаться уже дома и спокойно зализывать раны. “Они не станут меня бить”, – вторит разум. Это же я. Что со мной может произойти?
У меня вновь спрашивают, что мы здесь забыли и “хера ты молчишь?”. В следующий момент мне лепят пощечину. Я теряюсь на мгновение, во мне закипает ярость, которую не смею выплеснуть на этих остолопов – страх оказывается сильнее. Мне хочется обматерить подонков, да только все, что приходит в голову, по отношению к ним прозвучит эвфемизмами.
Нас выгнали, а на прощание каждому дали по пинку под зад.
Мы побрели домой. Обсуждать происшедшее не хотелось. На душе было тошно и обидно. Они лишились своего пристанища, инкубатора, как именовал его Прилипала. А я… я не знаю, последней капли самоуважения и уверенности в себе, может быть.
На следующее утро мать была еще дома, когда я проснулся и пошел на кухню готовить себе завтрак. К моему удивлению, на столе стояла тарелка овсянки, возле нее лежали два кусочка хлеба. Конечно, это меня удивило, но не сильно – иногда она все же вспоминала, что у нее есть сын. Она сидела напротив с чашкой чая и пристально вглядывалась в мое лицо. Мне стало неловко, но я вел себя, как ни в чем не бывало. Посыпал кашу солью, перемешал, полил кетчупом. Она молча наблюдала за моими действиями, пока я не отправил ложку в рот.
– Ты пил вчера? – выдала она вдруг.
Такого я не ожидал. Вместо того чтобы сделать глоток, я сделал вдох и зашелся в кашле. Хлопья полетели обратно в тарелку, на скатерть и, наконец, в мою ладонь. Когда я выкашлял все, что попало не в то горло, матери уже не было.
Я пошел в ванную, посмотреть, что же такого страшного она увидела на моем лице, но ничего не обнаружил: темные полукруги под глазами у меня были постоянно, разве что легкая опухлость под левым глазом, да исцарапанная нога могли говорить о кутеже. Так что и не знаю, что ее навело на подобную глупость. Она даже не выслушала меня, слиняла на работу, оставив сладкий аромат духов в прихожей – единственное, чем она могла порадовать окружающих. А, плевать. Все равно я не собирался ничего ей объяснять.
На кухне уже хозяйничал отец: искал что-то на тумбе, переставляя немытую посуду с места на место. Я вернулся к своей тарелке. Он переложил очередную “чертову дрянь” в раковину и начал шарить по шкафчикам.
– Что ты ищешь? – не выдержал я. Мне не особо хотелось с ним разговаривать, но он начинал сильно шуметь, чего мне хотелось еще меньше.
– Ты не знаешь, где этот дурацкий чай? – спросил он, не отрываясь от поисков.
– Вот же, возле чайника.
Он захлопнул очередную дверцу и сделал себе чай. Насыпал две ложки заварки, одну сахара, и сел за стол.
– Ты подрался? – спросил он с восторгом на лице, но сохраняя строгий тон.
– Не то чтобы подрался, – тихо ответил я, и еще больше склонился над своей тарелкой.
– А ну, посмотри на меня.
– Та ну… – промямлил я.
– Да что такое? Покажи, – не отставал он.
Я взглянул на него на мгновенье, и вновь стал ковыряться в каше. Есть уже не хотелось, а встать из-за стола я не решался, пока отец не закончит разговор.
– Тебя избили или что? Не пойму. Вид у тебя пристыженный такой.
– Я был не один, – едва слышно произнес я.
– Сколько же вас было?
– Трое.
– А их?
– В два раза больше.
Он сосчитал в уме, кивнул понимающе, и пошел в комнату пить свой чай.
Прилипала скучал на своем обычном месте. Мы обменялись приветствиями и побрели в школу. Мне не хотелось слушать его болтовню, и он словно почувствовал мое настроение. Я думал. Всю дорогу думал. О родителях разом. О каждом в отдельности. О себе. Я был человеком, который просто живет в их доме – постояльцем.
***
В субботу мы встретились возле магазинчика около школы. Перед ним располагался дворик, окруженный девятиэтажками с трех сторон буквой “П”. Под боком магазина располагались гаражи, с другой стороны – большая трансформаторная подстанция с белого кирпича, а за всем этим скрывался детский сад.
