– Пусть твой Чуров идёт и делает, – сказала она. – Гуревич налажал, козёл, а я крайняя получаюсь, в вашей больничке бардак – такого ещё поискать. Подождёт до понедельника, некому сейчас биопсию брать, в отделении пустота, вечер субботы, между прочим. И вообще, к чему такая спешка?
– Чуров, – Дима пожал плечами. – Он такой, если в голову чего вбил, не слезет. Сможешь мне помочь?
Куприн не только не имел права трогать аппарат УЗИ, он и пункцию без врача не должен был брать, и ключи от кабинета. Лямфельд, пожилой неряшливый мужчина, противно рассмеялся, когда ему намазали гелем живот, и завизжал по-бабьи при виде длинной иглы. Образование было с ровными краями, лаборантка уселась на ноги больного и пообещала ему, если тот дёрнется, повторить обрезание, только уже под корень, а потом на каком-то иностранном языке выдала фразу, будто прохрипела, Лифлянд её понял и затих. Лаборантка забрала шприц с мутным содержимым, убежала, а Дима повёз больного обратно в палату.
– Хорошая девочка, – вдруг сказал старик, – выглядит плохо, но хорошая. Ты чего на меня уставился?
– Скажите, – фельдшер остановил каталку возле лифта. – Мне тут визитка попалась странная, «Лифлянд, Коган и партнёры». Это не ваша?
И оттолкнул старика, который чуть было не вцепился ему в горло.
– Откуда ты её взял? – Лифлянд обессиленно упал обратно, рывок, похоже, все его силы израсходовал. – Стой, подожди. Тебе передали монету? Парень, я старый человек, при смерти, не ври мне, пожалуйста.
– А что вы про них знаете?
– Пустяки, ценная вещь, но не очень. Она золотая, чистое золото, хочешь, я у тебя её куплю? Дам десять тысяч. Долларов!
Двери лифта отворились, Димка попытался завезти туда каталку, но старик упёрся ногой в стену.
– Двадцать тысяч. Пятьдесят. Сколько на ней единиц?
– Каких единиц?
– Ой, не надо так, послушай, просто ответь. Там есть хотя бы сто тысяч?
– Нет.
– А хотя бы десять? Я верну, мамой клянусь. Монета останется у тебя, ты только одно сообщение пошлёшь, я продиктую.
– И десяти нет, извините, – непонятно почему молодой человек почувствовал себя неловко.
– Ой-вей, – Лифлянд закашлялся, и только через несколько секунд Димка понял, что тот смеётся. – Послушай, парень, Дмитрий, да? Димочка, послушай старого глупого еврея, никогда никому не говори, что у тебя есть монета и терминал, первый раз оштрафуют, а потом – всё. Мне-то уже плевать, они меня списали. Погоди, я сейчас.
Он зашарил по карманам больничной пижамы.
– Нет, ну где же. Вон, где медсёстры сидят, принеси мне бумагу и ручку. Пожалуйста, – и получив клочок бумаги и карандаш, начал вырисовывать на листике закорючки. Точно такие же, какие были на клавиатуре планшета. – Ты ведь не знаешь, что это? О, наверное, у тебя это первый раз, я тоже был таким молодым и глупым. Что там, я три раза был молодым и глупым, так что знаю, о чём говорю. Набери эти значки на терминале.
– И что произойдёт?
– Ты получишь восемьсот семьдесят две единицы, это всё, что у меня есть, клянусь. А моя дочь получит весточку от старого папы и его спасёт. Сделаешь это для меня? Ты хороший мальчик, поможешь старику, правда?
– Постараюсь.
– А ты очень постарайся, – Лифлянд крепко сжал его руку. – Не веришь мне, да?
Он написал несколько слов на обороте.
– Отнеси бумажку Нефёдову, его тут все знают, он даст тебе тысяч триста за хлопоты, этот шлимазл мне сильно должен. И потом сделай то, что я попросил. Всё, вези меня в палату.
Под конец голос Лифлянда звучал всё тише, договорив, он закатил глаза и отключился. Дима передал его дежурной медсестре, получив от неё втык за кражу больного, посмотрел на часы – до конца смены в морге оставалось ещё около часа, а потом начиналась смена в травме. Никакие закорючки в планшет он вводить не собирался, решил, что принесёт его сюда, покажет издали этому Лифлянду и вытянет из того всё, что старик знает. Заодно и про Нефёдова расскажет, триста штук с мертвеца не получить. Но всё это не сейчас, в воскресенье ближе к обеду, потому что работа, она в реальном мире, а эти монетки, единицы и прочее – в непойми каком.
Вторая синхронизация прошла намного спокойнее, прожитая Николаем Соболевым неделя записалась на подкорку за несколько минут, вызвав головокружение и тошноту, которые прошли. Димка позавидовал своей бурной сексуальной жизни на той стороне – воспоминания воспоминаниями, а ощущения всё равно немного терялись, и решил пока ничего не предпринимать. Когда вернулся из туалета, в кабинете сидел пациент, а врач разглядывал на экране рентгеновский снимок.
– С тобой всё в порядке? – дежурный травматолог вопросительно посмотрел на фельдшера.
– Да, что-то нехорошо стало, – Димка намочил сложенный гипсовый бинт и привычно сформировал лангету на руке очередного бедолаги, упавшего с крыльца на локоть.
– Ты четверть часа сидел, в одну точку глядел, а потом на толчок пошёл. Я уж думал, всё – превратился Куприн в зомби-засранца окончательно. Вот здесь подожми. Ну что, Савушкин, три недели походишь, а потом можешь снова антенны развешивать и падать со своих крыш. Раньше нельзя.
