Сейчас ожидать развития советского общества в сторону демократии есть не больше оснований, чем в Эпоху Сталина. Силы одной культуры не служат силам другой; подавляющему большинству русских не знакомы институты либеральной, парламентской демократии. Однако вполне возможно, что в России разовьются новые формы артистического и общественного самовыражения, появление которых не сможет предсказать ни один человек на Западе и которые будут удовлетворять потребность людей в свободе и духовном возрождении. Если у Запада есть нечто аутентичное, что он может передать России, и он сможет сделать это напрямую и неназойливо, тогда ему суждено будет сыграть ключевую роль в этом процессе. Тем более что интерес к Западу — особенно к США — в России очень велик. Именно русская молодежь с разочарованием чувствует утрату Западом жизненности идей, когда она обращается на Запад в поисках путеводной нити. Если американское мещанство вынудит часть русской молодежи повернуться к коммунистической идеологии, это будет двойная ирония, ибо идеологию эту ей — по соображениям русской традиции и советской реальности — следовало бы отвергнуть.
«Он — правдоискатель» — хвалит один герой другого в романе «Главное — люди». Это прекрасное определение молодого советского поколения. Поиск продолжается: надежды не реализовались; все культурное возрождение временами кажется нереальным чудом. Правда, все в истории незавершено, поэтому вполне возможно, что это есть ироничное добавление к понятию реальности.
В апогее сталинского буйства, в полуофициальном романе Алексея Толстого о революции «Хождение по мукам» сумасшедший воображает, что весь Санкт-Петербург, искусственно созданный на костях тысяч людей, был лишь мираж, который вдруг исчез. То, что фантасмагорическое советское общественное устройство кажется нам реальностью советской истории, многое говорит о нашем восприятии истории вообще. Русские, с другой стороны, всегда были народом мечтательным и идеологическим, поэтому особенно ценили ироническое восприятие реальности в таких произведениях, как «Жизнь есть сон» Кальдерона или «Буря» Шекспира. Очень может быть, что пережившие бурю сталинизма посмотрят, как и Просперо, на «пустую ткань видения»; увидят «башни в облаках», «прекрасные замки, мрачные соборы» — всего лишь «невещественное видение» — и по-новому оценят слова Просперо, что человек — «есть существо, сделанное из снов»…
Невозможно сказать, произойдет ли возрождение. Русские постоянно пользовались конечным продуктом других цивилизаций, пропуская процесс постепенного развития и внутреннего понимания. Россия взяла все наследие Византии «одним куском», не поглотив при этом ее традицию упорядоченной философской мысли. Аристократия взяла язык и стиль французов, но не их критический дух… Радикальные интеллигенты XIX века восприняли западную науку, но не воссоздали атмосферу свободной критики, которая и сделала возможным научный прогресс…
Сталинизм оказался чем-то вроде мести. Россия вдруг с удивлением для себя обнаружила, что ею правят с византийской ритуальностью, но лишенной византийской красоты и уважения, и с западной научностью — но без западной свободы исследований. Заманчиво, конечно, рассматривать чистки 30-х годов как некий ужасный апогей абсурдной тоталитарной логики. Но для историка культуры ужасы сталинизма не кажутся ни случайным явлением, ни неизбежным следствием русского наследия. Глядя с иронической точки зрения, он может заключить, что чистки привели к своего рода очищению, причем с последствиями гораздо более глубокими, чем предполагалось исходно, — невинно страдавшие создали возможности для достижений новых поколений.
Возможно, Сталин вылечил русских мыслителей от их страсти к абстрактным умозаключениям и от жажды к преждевременным утопиям. Страсть к конкретному и практичному, которая так типична для послесталинского времени, может привести к образованию менее яркой, но более устойчивой культуры. Давно не собирали урожай на полях политических институтов и артистического самовыражения. Однако корни творчества в России глубоки, а почва плодородна. Какие бы там ни появились цветы, они будут более устойчивыми, чем эфемерные соцветия прошлых лет.
В наш век претензий вполне возможно возрождение хитроумия здравого смысла. Однако западным обозревателям не стоит покровительственно относиться к нации, вырастившей Толстого и Достоевского и пережившей в последнее время так много. Нетерпеливые зрители, привыкшие к изделиям в пакетиках, вынуждены заново открывать для себя, «как зреют фрукты, как растет трава». Возможно, путь новых открытий будет параболическим, как у Колумба в стихах Вознесенского: «Инстинктивно плывите к берегу… Ищите Индию — найдете Америку!»
