Последняя неделя оказалась тяжёлой для всей съемочной группы, и оператор Окуляров не был исключением. Скорее даже наоборот. Расплодившаяся тёмная мошкара не пожалела Ивана Ивановича, заставляя его все эти дни пить как не в себя. Режиссёру Гайдаю нередко приходилось выпроваживать его со съёмочной площадки и становиться за кинокамеру самому. Иван Иванович очень по этому поводу расстраивался, но пить не прекращал, только делал это где-нибудь подальше от гостиницы.
Так он и оказался в этом месте в не очень удачное время. И это ещё хорошо, что с ним вместе не было актёра Демьяненко, который в операторских нетрезвых похождениях, случалось, составлял тому компанию.
— Что, Иван Иваныч, доигрались, мерещится уже всякое, да? — Я нравоучительно похлопал его по плечу. — И Шурики кровавые в глазах? Говорили же вам: прекращайте, завязывайте.
Бледное пухлое лицо пару раз моргнуло. От операторского дыхания датчики и микрокамеры, что парили в воздухе поблизости, запищали мне в уши жалобным писком и массово посыпались в траву.
— Да я это самое…
Мой нетрезвый собеседник болезненным движением потёр голову. Потом вдруг замер и уставил на меня покрасневшие глаза.
— Постой-ка. А ты откуда это знаешь, что там мне мерещится?
По лицу его пробежала тень сомнения, он нахмурился и засопел.
Я дружески усмехнулся.
— А я, Иван Иваныч, всё знаю. Приходится. Слышали, люди говорят: а чёрт, мол, его знает? Так вот я он самый и есть.
С этими словами я привёл свой облик в соответствие со сказанным.
Выжившие после воздушно-спиртовой атаки микрокамеры отправили мне изображение: рога торчали из жуткой лохматой головы и сияли в лунном свете просто на загляденье, да и копыта удались на славу.
Когда крики оператора затихли вдали, мне подумалось о том, что вот такая спонтанная шоковая терапия может оказаться полезной. Окулярову она поможет возвратиться в ряды непьющих (хотя бы на работе) людей, а режиссеру Гайдаю вернёт ценного коллегу. Ну, Леонид Иович, чем могу.
Затем я принял другой облик, поправил клетчатую рубаху, убрал на лоб очки — и рванул догонять своих коллег-Шуриков, которые спускались с холма к нужному дому, собираясь подобраться к нему с четырёх сторон.
***
За что я люблю свою работу, так это за непредсказуемость. Вчера ты вытаскивал из лап зелёных пришельцев игру настольный хоккей, сегодня в компании семидесяти Шуриков из «Кавказской пленницы» штурмуешь дом, который охраняют инфернальные големы в эсэсовских мундирах… А чем доведётся заняться завтра, не знает вообще никто.
Автоматы громыхали так, что закладывало уши, клубы густого белого дыма наполняли двор — наши дымовые завесы сработали сразу с четырёх сторон. Сначала я думал просто отключить фонари, потом решил, что вражеские големы могут уметь видеть в темноте, а вот видеть среди дыма им будет посложнее. Теперь в дыму мелькали очкастые светловолосые фигуры. Иногда выныривали фигуры тёмные, в этих я пулял из пальца и, если удавалось не промахнуться, замораживал их — правда, всего на несколько минут, энергии было не вдоволь и её следовало беречь.
Шурики тоже пуляли в тёмных своими фантомными пальцами, но это был лишь психологический и отвлекающий от меня манёвр — о том, что пальцы их пуляют понарошку и среди семидесяти очкариков представляет опасность лишь один, големы не догадывались. И они, слегка ошалев от количества противников, ожесточённо расстреливали двор из своих баснословных шмайссеров, пытаясь организовать какое-то подобие осмысленной обороны.
Часто их выстрелы достигали цели, и тогда фантомные Шурики лопались, как воздушные шары, или нарезали хаотичные петли среди дыма и всеобщей катавасии, выпуская реактивную струю воздуха через продырявленное место с пронзительным душераздирающим писком:
— Пи-и-и-и-и-и!..
В общем, во дворе этой южной писательской дачи было в ту ночь достаточно оживлённо.
А снаружи, за забором, ничего этого, конечно, слышно не было, и местные жители спокойно спали или занимались другими своими делами, совершенно не подозревая о происходящих рядом темпоральных баталиях. И правильно, зачем им лишние тревоги, а нам — свидетели.
Да, големы напропалую лупасили из своих как бы немецких автоматов, но тут надо отметить такой момент. Хоть пули из големских шмайссеров и были для фантомов губительными, прерывая их резиновое псевдосуществование, на живую материю они действовали куда гуманнее. Дело тут, видимо, в том, что дырявить живых людей кусочками убийственного металла это какая-то настолько неимоверная и запредельная дичь, что даже тёмные сущности из непонятных подпространств это понимают.
Но при всём при том некоторое воздействие попадание из големского оружия на людей оказывало, и совсем безобидным назвать его тоже нельзя. Причём воздействие это имело одну удивительную особенность: оно было непредсказуемым, рандомным.