Гаишный человек поинтересовался, что находится у нас в мешке, и я снова насторожился. Но вроде бы всё вокруг было тихо и спокойно.
Что ж, любопытство ночного стража дорог можно было и удовлетворить. Положив руку на завязку мешка, я усмехнулся:
— О, вы удивитесь.
Верёвочный узел развязался, мешок шевельнулся, и из его горловины высунулась усатая и фыркающая морда, масляно заблестели большие звериные глаза. Очки куда-то делись ещё при запихивании этого гладкокожего туловища в мешок, и это было, наверное, к лучшему.
— Вай, кто там? — воскликнул гаишник, луч фонаря чуть отдёрнулся.
Фонарь вместе с его хозяином тут же приблизился обратно. Милиционер всмотрелся в усатую тюленью морду, и на лице его промелькнуло непонятное выражение.
— Его чито, эта… Тожи на шяшлик?
Сдержать улыбку мне удалось с большим трудом. Да, хорошо же думают местные жители о московских звёздах! Совсем, мол, зажрались, обычная всеми любимая баранина им уже не подходит, не лезет, им, вон, тюленятину подавай.
— Нет, что вы, — сказал я. — Наоборот: в дельфинарий везём возвращать.
Тюленья голова обеспокоенно шевельнулась, зато милиционера такой ответ, кажется, устроил. Он кивнул, бросил прощальный взгляд на Наталью Варлей, вздохнул: «Какой красывый женчин, вах-вах». Взял под козырёк:
— Спакойна вам даехат, дарагие!
***
Прошло несколько съемочных дней. Тёмная потусторонняя мошкара на глаза почти не попадалась, а ту, что попадалась, я активно и нещадно пылесосил до полного перемещения её на историческую, так сказать, родину. Отношения между членами съёмочной группы наладились, работа шла споро и весело (за исключением одного фактора, но об этом ниже). Оператор Окуляров после своей полуночной встречи с рогатым чёртом совершенно перестал закладывать за воротник, больше того, он и других всяческих склонял к трезвому образу жизни.
Нина с Шуриком, то есть Наталья Варлей и Александр Демьяненко, о недавнем приключении ничего не помнили. Той ночью, пока мы петляли по извилистым дорогам курортного городка, Александр Сергеевич вернулся в своё обычное человеческое состояние. И тогда я тут же накрыл их с Варлей лёгким и весёлым гипнозом. Подъезжали к гостинице они в уверенности, что побывали на экскурсии на заводе шампанских вин и немного там подзадержались. Они казались слегка подшофе, обильно шутили, и нам с Никулиным оставалось им только поддакивать.
Когда подъехали к гостинице, в форточку высунулся парторг Оглоблин, человек-бобёр. Он стал, топорща усы, что-то варнякать про моральный облик советского актёра, но, сражённый моим гипнотическим импульсом, тут же свалился в кресло и заливисто захрапел.
На следующий день я при первой же возможности поговорил с Ларисой Гузеевой. Я не стал ничего выдумывать и сказал ей правду. Что у неё обязательно будут большие роли, съёмки со звёздными партнерами и много чего ещё, но место в этом фильме — просто не её.
Чтобы быть убедительней, перед разговором я позаимствовал внешность у «мохнатого шмеля» советского кинематографа — Никиты Михалкова, и Лариса, ни на мгновение не отведя глаз от моих роскошных усов, тут же мне поверила. (За эти баснословные усы я как-то, предотвращая их похищение, рубился отломанными вертолётными лопастями с двумя исполинскими инопланетными кадаврами, так что нацепил их на себя вместе с остальной внешностью, в том числе и шляпой, я без малейших угрызений совести).
Когда Лариса мне поверила, державшее её всё это время тёмное воздействие схлынуло, и она тут же превратилась в девочку своего настоящего на тот момент возраста. И я отвёз её домой и сдал на руки родителям, на этот раз воспользовавшись надёжной внешностью крупной шкафообразной тётки, бабушки Серёги из главы про хоккей.
Да, можно было бы сказать, что всё идёт удачно и у меня, и создающих фильм людей. Киношники вовсю работали и в процессе, бывало, веселились, режиссёр Гайдай оставался всегда серьёзным. Никто и не подозревал о происходящей рядом с ними невидимой борьбе. И только Никулин с Вициным, знающие подноготную наступившего относительного спокойствия и благополучия, изредка обменивались со мной многозначительными взглядами.
Всё шло по плану — если бы не одно «но». Этим «но» был актёр Моргунов.
В этом своенравном лысом толстяке за считанные дни развилась жутчайшая, как это принято называть, «звёздная болезнь». Моргунов перессорился со всеми вокруг, запросто опаздывал на съёмки, дерзил режиссёру Гайдаю. Мог приехать на съёмочную площадку подвыпившим, притащить туда с собой каких-то посторонних, сомнительных, совершенно там не нужных личностей. В такие моменты взгляды Вицина и Никулина становились ещё более красноречивыми. Часто Леонид Гайдай выгонял Моргунова со съёмок, тогда вместо него приходилось снимать дублёра, такого же лысого здоровяка из местных, или же на ходу менять расписание работы.