– Терапия при этом диагнозе возможна только в стационаре. Говорю как главврач этого хосписа. – Зычный голос Костамо разносится над толпой. – Речь идет о применении анальгетиков первой категории. Кто говорит, что это возможно в домашних условиях, тот врет и заранее обрекает детей на мучения.
Я вижу, что горбоносый майор все еще терзает свой телефон, пытаясь, вероятно, добиться от начальства какого-нибудь внятного приказа. Черные гвардейцы демонстрируют апатию, большинство из них стоят спиной к толпе. Некоторые курят, не снимая с голов мешки с прорезями.
На площадке перед хосписом появляются новые персонажи – четверо бугаев уголовного вида. Под их расстегнутыми куртками видны одинаковые черные футболки с красной эмблемой – мускулистой рукой, сжимающей восьмиконечный крест, как топор. Один из бугаев снимает куртку, и можно прочесть надпись вокруг эмблемы: «Господь силен в брани».
Из толпы журналистов доносится голос:
– У меня вопрос к священнику!..
– Да какой он священник, – вдруг рявкает бугай, снявший куртку. – Он не священник, он отброс! Сегодня его выперли из священников как последнего иуду!
– Откуда он знает? Что это за типы вообще? – тревожно шепчет мне Ваня.
– Слушаю ваш вопрос, – отец Глеб поворачивается к журналисту, не обращая внимания на реплику бугая.
– Какова позиция РПЦ по поводу закрытия хосписов?
– Могу высказать только свою позицию, – спокойно отвечает отец Глеб. – Я считаю это решение аморальным…
– Крест сними, паскуда, – продолжает орать бугай. – Тебе его запретили носить!
Толпа начинает гомонить – как я понимаю, негодуя на хама в черной футболке.
Отец Глеб поднимает руку, требуя тишины. Он хочет сказать еще что-то, но в следующую секунду вскрикивает, сгибается и падает на колени. Я не вижу, что с ним, не вижу, что там происходит. Все начинают суетиться, толкаться, кто-то испуганно вскрикивает. Лёнькин отец и его друзья-десантники выскакивают вперед и начинают заталкивать всех обратно в хоспис.
– Что? Что там случилось? – кричит Ваня.
– Давай назад, быстро! – напирает на нас Лёнькин отец.
Через несколько секунд мы оказываемся в вестибюле. Кто-то торопливо закрывает тяжелую двустворчатую дверь, слышу лязг засова. Пытаюсь понять, где отец Глеб, что с ним? Вижу его скрюченным, прижавшим руки к животу. Рядом с ним Яков Романович, он нагибается к нему, о чем-то спрашивает. Вокруг толпятся испуганные, растерянные люди. Бросаюсь к отцу Глебу. Его руки в крови, а из-под рук торчит что-то черное. Яков Романович видит меня, командует:
– Ну-ка, давай его в процедурную, живо!
Не понимая, что случилось, обхватываю отца Глеба за плечи, веду вверх по лестнице. Священник по-прежнему не разгибается, с его рук на лестницу капает кровь. Но поднимается быстро, шагает через ступени – похоже, серьезного ранения нет. Процедурный кабинет – в двух шагах от главной лестницы. Нас обгоняет Саша-Паша, распахивает перед нами дверь. Завожу отца Глеба в процедурную, сажаю на табурет.
– Показывайте – что там!
Священник отнимает от живота руки. Его левая ладонь насквозь пробита короткой черной стрелой. По стреле течет и капает кровь. Крест на животе священника тоже в крови, и на рубахе – темное пятно крови.
– Так, а живот? Живот цел?
– Живот цел, – говорит отец Глеб. – В руку попали.
Пытаюсь понять по голосу его состояние. Говорит вроде спокойно. Только кряхтит от боли.
В кабинет вбегают Слава и Ваня.
– Что там? Что с ним?
Заглядывают еще какие-то люди.
Отдуваясь, вваливается Костамо, рычит:
– А ну, вышли отсюда все лишние!
Саша-Паша несет таз и физраствор. Хочу смыть кровь с руки отца Глеба, понять, как извлечь стрелу, но Костамо отталкивает меня:
– Давай-ка в сторону. Я сам…
Понимаю, что я здесь тоже лишняя, и решаю вернуться к Алеше. Мария наверняка уже там.
В коридоре на меня набрасываются Ваня и Слава:
– Что с ним?
– Руку прострелили, – говорю, – какой-то странной стрелой.
– Похоже, это от арбалета стрела, – говорит Лёнькин отец. – Вот сволочи!..
Из процедурной высовывается Саша-Паша, нервно пищит:
– Люди, скорей! Найдите где-нибудь слесарные кусачки. Стрела, зараза, крепкая, ножницами не отрезать!
– В конце коридора кладовка, там ящик с инструментами, – говорю я. – Ваня, беги туда. Это рядом со входом в подвал.
И сама спешу следом за Ваней – к Алешиной палате.
Полчаса спустя Алеша все еще спит. Выхожу из палаты, чтобы узнать у кого-нибудь – как там священник. Дохожу до лестницы. Внизу, у приоткрытой двери главного входа, вижу Ваню, Дину, Славу и Сашу-Пашу. Все курят, включая Ваню. Спускаюсь к ним. Саша-Паша как раз рассказывает, как он и Яков Романович возились с раной отца Глеба.
– Стрела тупая была, с круглым наконечником, а то бы запросто порвала пястную артерию. Вот тут вошла и тут вышла. – Саша-Паша тычет в свою ладонь.
– Ну, точно из арбалета. А стрела не боевая, для тира. Припугнуть хотели. – Слава поглядывает в приоткрытую дверь, следит за обстановкой снаружи.
– Ни ч… себе припугнуть! – вскрикивает Дина. – В кого угодно могли попасть, там толпа стояла! А если б в глаз кому-нибудь?..
