Stabat Mater полностью

– Это значит, я больше не служу в нашем храме. И нигде не служу, – отец Глеб печально улыбается. – Это значит, что я поп-расстрига. Анаксиос!..

– Это что еще за анаксиос? – Я перевожу взгляд на Ваню.

– Это «недостоин» по-гречески, – растерянно отвечает он. – Так кричат священнику, когда его лишают сана.

– А раньше еще и палкой гнали из храма. – Голос отца Глеба кажется спокойным, но по глазам вижу, как ему тяжело.

По коридору от Алешиной палаты идет Мария. Через ее руку перекинуто пальто. Это значит, она понимает: в хоспис журналистов не пустят, придется выйти улицу. Но позволят ли нам сказать хоть слово?

Пока с Алешей останется Дина. Но если Алеше станет плохо, она сразу позвонит мне, и мы, бросив все, побежим обратно в палату.

– Мария Акимовна? Вы? Вот уж кого не ожидал…

Это Яков Романович поднимается к нам из вестибюля. Тут же понимает, что ляпнул бестактность, и пытается исправиться:

– В том смысле… ведь вы никогда…

– Ничего, Яков Романович, – усмехается Мария. – Я и сама от себя не ожидала… Но главное, что вы здесь. И может быть, даже выйдете сейчас вместе с нами к журналистам…

Замечаю на лице Костамо замешательство – для него все развивается слишком стремительно. Он опускает голову и басит:

– Конечно, выйду. Я сюда не прятаться пришел…

Вижу, как он набычился, помрачнел, но потом – словно выпустил из себя что-то, глубоко вздохнул, расправил плечи, выпятил живот… За последние дни я не раз видела подобные преображения – когда люди отбрасывали сомнения и решались. И на какое-то мгновение удивлялись себе, только теперь понимая, как давил их, как пригибал к земле привычный груз страха и безволия, который они наконец сбросили.

На крыльцо выходим все: Мария, Слава, его друзья-вэдэвэшники, отец Глеб, Костамо, врачи, сестры, родители. Неожиданно среди нас оказывается молодой католический священник, которого я несколько раз видела в нашем хосписе. Родители, не поместившиеся на крыльце, толпятся в распахнутых дверях. В хосписе остались Дина, дежурный врач, сестра в терминальном и несколько родителей, которые сидят с детьми.

Мы встаем плечом к плечу на трех ступенях крыльца – будто для коллективной фотографии. Саша-Паша, разумеется, вылезает в первый ряд, встает рядом с Костамо. Мы с Ваней оказываемся сбоку во втором ряду – не сомневалась, что Ваня захочет стоять рядом со мной… Мое сердце колотится от волнения, только я не понимаю от какого – тревожного, радостного, отчаянного?..

Беру Ваню за руку и сразу слышу его благодарное бормотание:

– Ника, Ника…

– Тихо, товарищ, – весело говорю я ему. – Это жест солидарности. Сейчас не время для нежностей.

Мне приходит в голову, что мы стоим тут, на ступеньках, как хор, готовый к выступлению. Усмехаюсь про себя: если Яков Романович сейчас грянет своим басом что-нибудь оперно-героическое, то получится вполне органично. И Яков Романович действительно вступает первым:

– Мы – коллектив хосписа и родители находящихся здесь больных детей – не согласны с решением…

– Граждане, прошу прекратить несанкционированный митинг и разойтись! – орет в мегафон носатый майор.

– …Не согласны с решением о закрытии профильных СГД-хосписов, – пытается продолжать Костамо.

– Прекратить митинг и разойтись! – вопит майор. – В противном случае в целях предотвращения незаконной акции…

Вижу, как Мария делает несколько шагов вперед и жестом подзывает майора. Тот опускает мегафон, протискивается между барьерами и входит внутрь оцепления.

К Марии и майору тянутся сквозь кордон руки с микрофонами, над толпой поднимаются видеокамеры. Мария стоит перед майором и несколько секунд молчит. Понимаю, что она ждет, когда станет тихо, и одобрительно хмыкаю про себя – даже этой паузой она уже переигрывает майора.

– Я Мария Казанцева, заместитель председателя правительства, – говорит она наконец. – Прошу и вас представиться.

Лицо майора вытягивается. Вижу, что он узнал Марию.

– Прошу представиться, майор, – повторяет Мария уже с нажимом.

– Майор полиции Нодия, – сквозь зубы цедит он.

– Значит, так, – говорит Мария. – Здесь не происходит никакого митинга. Это пресс-конференция, санкционированная лично мной. Прошу не мешать нашему общению с журналистами.

Майор растерянно оглядывается, словно ищет в толпе кого-то, и, не найдя, достает из кармана телефон, начинает тыкать в него, пятится обратно к оцеплению.

– Why are you here, madam Kazantceva? – кричит из толпы кто-то из журналистов.

– I am here because I am against closing such hospices. This is the first thing. And secondly, my son is here, and I must be with him.

– Is your son sick as well? – кричит тот же голос.

– Yes, unluckily. – Я слышу, что голос Марии дрогнул. – He has SGJ like all these children[26].

– И что вы намерены делать? – женский голос с другого конца толпы.

– Мы намерены остаться здесь и добиваться, чтоб наших детей лечили! – это вступает Лёнькин отец.

– А чего ж вы не хотите лечить их дома? – В этом новом голосе из толпы слышится неприязнь.