Ваня сказал, что ночевал в моей берлоге, пробравшись туда самостоятельно, и спросил, не сержусь ли я на него за это. А я полушутя ответила, что если вместе со смелостью в нем прогрессирует и наглость, то мне, пожалуй, больше симпатичен прежний трус. Но Ваня воспринял это как чистую шутку без ехидного подтекста и глуповато заулыбался… Да ладно, пусть ночует, жалко, что ли!
Слух о том, что к нам пожаловала Алешина мама, уже облетел хоспис, и пустил его, конечно, Саша-Паша… Ох, все-таки этот болтун дождется от меня взбучки!.. Выхожу в коридор и попадаю в кольцо врачей и сестер, требующих подробностей. По-человечески прошу их немного подождать и дать Марии побыть с сыном.
Спускаюсь по лестнице, выглядываю из открытой двери главного входа. Заграждения перед нашим крыльцом полицейские выставили еще утром. Так что мы уже, можно считать, в осаде. Официально у родителей есть еще полдня, чтобы увезти детей из хосписа. Каждые полчаса об этом напоминает в мегафон носатый майор – начальник полицейского кордона. Но все, кто решили уйти, ушли еще вчера. Наши охранники тоже сбежали. Их места заняли двое друзей Славы – Лёнькиного отца. Ни у кого из них нет детей с СГД, но они когда-то служили со Славой в воздушном десанте. Они и сейчас относятся к нему как к командиру, называют Батей. Вчера я на минутку выбегала на улицу – смертельно захотелось курить – и видела, как Слава и его друзья ходили вокруг хосписа и оценивали слабые места, через которые наш черный замок могут атаковать. Неужели они и правда считают, что нас посмеют вышвырнуть силой?.. Сейчас полицейских перед хосписом – человек двадцать, но внутрь не суются.
Без четверти час. Через пятнадцать минут Слава, Мария и отец Глеб должны выступить перед журналистами. Но полицейские никого к хоспису не пускают. По ту сторону барьеров толпится много народу. Сколько среди них журналистов, понять трудно. Есть люди с микрофонами. Вижу, что некоторые уже вещают что-то перед камерами, тычут пальцами в сторону хосписа. Полицейские никак на это не реагируют. Только носатый майор нервно кричит что-то в телефон – видно, обсуждает со своим начальством, как поступить. Отдельной группой на опушке елового бора стоят нацгвардейцы в черной униформе. На их головы натянуты мешки с прорезями для глаз и ртов. Поодаль сложены железные щиты и какое-то барахло – тоже черное.
Вижу, что толпу, как ледокол, рассекает кто-то большой и тяжелый. С удивлением узнаю Костамо. Он добирается до заграждений и пытается раздвинуть барьеры. Двое полицейских не дают ему пройти. К месту прорыва спешит носатый майор, начинает что-то сердито говорить. До меня долетает голос главврача:
– Срать на ваш приказ! Я тут начальник!
Он машет перед лицом майора своим пропуском. Майор кивает, приказывает убрать барьер. А потом что-то говорит вслед Костамо, но Яков Романович, не оборачиваясь, отмахивается:
– В жопу! Сами разберемся! – и идет к крыльцу.
Ввалившись в дверь, главврач видит меня:
– Ну ты… как тебя… Фомичева! Ты что устроила в моем хосписе, а?!
Я невольно отшатываюсь.
– Докладывай! – орет Костамо.
– Что докладывать?..
– Сколько детей осталось?
– Девятнадцать.
– А наших сколько?
– Трое врачей и трое сестер… И еще Саша-Паша…
– Значит, семеро, – рычит главврач. – Я думал, будет меньше… Зорин здесь?
– Нет.
– А Дина?
– Здесь, конечно.
– А родителей сколько?
– Не знаю, человек тридцать, наверно…
– Что у тебя с лицом?
– Упала.
– Гм… – Яков Романович недоверчиво смотрит на мою живописную физиономию. – Нос цел? На рентген ездила?
– Ездила. Цел. Да ерунда, заживет… Яков Романович, что вы собираетесь делать?
Он смотрит на меня и вдруг улыбается. Его улыбку я вижу, наверное, впервые.
– Эх, Сорванец, – говорит он. – Сразу видно, что не знакома ты с революционной теорией. Если восстание нельзя предотвратить, его надо возглавить… А ты, похоже, будешь у нас за Гавроша, а?
К нам подходит Лёнькин отец, протягивает Якову Романовичу руку:
– Значит, и вы с нами?
– Это вы со мной, любезные мои, – сурово говорит Костамо. – И поскольку речь идет о здоровье детей, будете делать что скажу!..
Я оставляю их и поднимаюсь по лестнице. На верхней ступеньке стоят отец Глеб и Ваня. Вижу, что Ваня читает что-то в телефоне и растерянно бормочет:
– Да как же… Почему… Ерунда какая-то…
– Что случилось? – говорю я, подходя к ним.
Ваня хочет дать мне телефон, но его рука повисает в воздухе.
– Можно? – спрашивает он отца Глеба.
Тот пожимает плечами:
– Ну почему же нет…
Ваня протягивает мне телефон, и я понимаю, что это телефон отца Глеба. Вижу на экране снимок какого-то документа. На нем – купола, кресты, витиеватые буквы «Русская Православная Церковь». Приближаю текст: «За проявленное своеволие и антиобщественную деятельность Указом Святейшего Владыки Софрония Вы запрещаетесь в священнослужении без права совершения каких-либо священнодействий, ношения облачений и наперсного креста вплоть до рассмотрения Вашего дела Церковным Судом…»
Отдаю телефон отцу Глебу:
– И что это значит?
