Прикидываю, сколько времени. Полчаса назад радио прохрипело, что к нам придут с проверкой. Значит, нужно вставать, заправлять постель?
Спрашиваю об этом Катю, покидающую отхожее место.
– А фиг их знает, – морщится она. – Может, и придут. Да только что они нам сделают? Это ж ИВС, в карцер не имеют права… Может, вообще про нас забудут и даже хавать не принесут. Я так попала один раз – два дня без жрачки… Думаешь, я понтуюсь, – говорит она, перехватив мой скептический взгляд, – типа, я такая крутая зэчка… Не, я не понтуюсь. Меня правда заметали уже пять раз. Этот – шестой. Но тут я еще не бывала. – Она мрачнеет, поджимает губы. – А раз приволокли сюда, значит, будут наркоту шить. По ходу, всё серьезно. Достала я их…
– Чем достала? – спрашиваю я.
– Свечусь много – в пикетах, на митингах. Либерастка, по их понятиям. Я из группы «Нет». Может, слыхала?
– Не слыхала. – Я плотнее кутаюсь в одеяло, меня продолжает трясти.
Катя берет одеяло со своей койки и набрасывает поверх моего:
– Вот, грейся.
– Спасибо. А тебе не холодно, что ли?
– Не, – мотает она головой, – нормально.
На ее шее из-под футболки до самого уха змеится черная татуировка – колючая проволока.
– А в этот раз тебя за что замели? – спрашиваю я.
– Да вот же, за него, – она тычет пальцем в Христа на своей футболке. – За Чуркина.
– А кто это – Чуркин?
– А ты не знаешь? – удивляется она. – Весь интернет гудит!..
Я отрицательно качаю головой.
– Ну, Чуркин, Миша, художник. Хайповый персонаж. Как две капли Иисус Христос. – Катя расправляет на себе футболку, чтобы я лучше могла разглядеть лик Миши Чуркина. – Он хотел зайти в XXC, а его не пустили, а когда он стал права качать, отметелили и свинтили…
– А что такое XXC? – спрашиваю я.
– Ну, ты с Марса? – опять изумляется Катя. – Храм Христа Спасителя, напротив музея, не знаешь, что ли?.. Ну вот, а теперь его судят, Чуркина. Сами, блин, не знают за что. Какое-то «разжигание» ему шьют. А мы в пикетах стояли возле суда. Два дня нас не трогали, а вчера начали винтить. В автозаке футболки, суки, хотели у нас отобрать, а я без лифчика, и куртку с меня содрали, когда винтили. Я орать стала. Ну они у парней футболки отобрали, а мне вот оставили. А парень мой, Гошка, стал им кричать, чтоб они эти футболки у себя в ментовке повесили вместо портретов Б. Б. Так они ему еще и по почкам прошлись…
– Да, Катя, – говорю я, – интересно ты живешь. И вообще, все там у вас интересно…
– Ну, ё! Ты точно с Марса!..
Она садится на свою койку, облокачивается о стену, кладет одну ладонь на другую и начинает быстро-быстро шевелить большими пальцами.
– Катя! – Я не верю глазам. – У тебя что, телефон не отобрали?!
– Не, – усмехается она и показывает пустые руки, – отобрали, конечно. Это я так… Сама для себя… Как будто Гошке пишу…
Пытаюсь вспомнить, когда ела в последний раз. Вроде позавчера Ванечка приносил какие-то пирожки, я один съела. И Мария один. А потом мы радостно смотрели, как Алеша уплетает два оставшихся пирожка… Эндорфинная ремиссия… А у меня, похоже, эндорфинное голодание – опять лезут мрачные мысли, опять засасывает одиночество… Если реально смотреть на вещи – на что мне надеяться? На кого?..
Ложусь на койку, сворачиваюсь клубком, наконец-то согреваюсь под двумя одеялами, и засыпаю – слава богу, без снов…
Масло плохое – светильники едва горят и чадят такой жирной копотью, что низкие потолки подземелья покрываются сажей. А если встать во весь рост, сажа начинает оседать и на волосах… Два десятка грязных, изможденных людей сгрудились в углу каземата – подальше от спящих детей, до чьих ушей не должен дойти этот разговор.
Кажется, еще никогда в подземелье так не сгущалась духота. И не только потому, что за стенами претории в самом разгаре весна и с каждым днем, с каждой ночью становится все жарче. Сейчас людям стало трудно дышать от услышанной ими страшной новости. Только что Кирион рассказал им о скором приезде цезаря, о строящейся арене, о львах, которых привезут из-за моря, и о том,
Несколько минут все сидят молча. Только тихонько, дрожащими всхлипами плачет Кларисса – самая молодая из женщин, мать близнецов Кастора и Поллукса.
Первым подает голос ее муж, великан Власий:
– Братья и сестры, что же мы молчим? Восславим Господа за ту милость, которую он посылает нам, – за милость пострадать за Него и тем удостоиться Царства Небесного!..
Власий воздевает руки и ждет, что к его восторгу присоединятся другие. Но все подавленно молчат.
– Брат Кирион, – восклицает Власий. – А ты почему безмолвствуешь?.. Господь дал нам целых семь дней, чтобы славить Его и просить о даровании нам крепости духа, когда пойдем на уготованную нам голгофу и поразим язычников твердостью нашей веры…
– Я задушу его, – вдруг доносится из темноты женский голос. – Задушу моего сына во сне в последнюю ночь.
Кирион узнает голос Иларии, матери десятилетнего Зенона.
