Под утро засыпаю, и начинает сниться невероятная чушь, будто я – профессорша, и читаю лекцию в огромной аудитории психфака на Моховой, и говорю такое:
– Основная функция солнечного сплетения – сплетение человека с Солнцем. Но этот орган также отвечает за сплетение человека с человеком. Такое сплетение возможно, если один человек испытывает к другому теплые чувства, подобные чувствам Солнца, испытываемым им к человеку…
Сама понимаю, что несу дикий бред. Да еще длинное слово «испытываемым» дается мне только с третьей попытки. Чтобы совсем не опозориться, заканчиваю лекцию:
– Есть вопросы?
В задних рядах встает девушка. Узнаю в ней крашеную блондинку Илону из нашего хосписа, но делаю вид, что мы не знакомы.
– У вас вопрос?
– Ага, – говорит Илона, – вопрос. Вероника Юрьевна, а почему вы без обуви?
Смотрю на свои ноги и вижу грязные-прегрязные махровые носки. Теперь я готова провалиться от стыда и одновременно лопнуть от злости. Кричу этой дуре Илоне:
– Это к делу не относится!
Но мой голос тонет в наглом хохоте аудитории…
– Московское время шесть часов, – гремит откуда-то с неба. – Вы слушаете «Радио России». В эфире новости…
Потом – хрип, и другой голос – злой, рычащий:
– По и-вэ-эс объявляется подъем. Встать и заправить койки. Проверка через десять минут.
Опять хрип – и тишина…
Открываю глаза, пытаюсь пошевелиться. Одеяло спеленало меня, как смирительная рубашка. И как это я умудрилась так упаковаться? Ночью меня отчаянно знобило, и я все куталась, куталась, пытаясь согреться, и все пялилась на негаснущую лампу надо мной – отвратительно желтую, излучающую в смертельных дозах тревогу и одиночество. Роба на мне мокрая – значит, жар прошел и сразу прошиб пот.
Сажусь на койке, опираюсь плечом о стену. Не хочу думать про вчерашний день, про страх и унижение. Но помимо воли прокручиваю в голове все случившееся. И начинаю понимать чудовищную вещь. Зорин не подставлял меня, не подменял анализы, не подделывал записи учета препаратов. Всё гораздо хуже. Он просто заплатил за мое уничтожение. Или, как теперь говорят, «заказал меня ментам». Потому-то им было плевать на мои анализы, на провизорские журналы. Они и не собирались возиться со всей этой мурой. Отработали обычную схему, подбросив мне наркоту, и всё. Интересно, сколько стоит вот так уничтожить человека?.. Хотя нет, не интересно. Разве в деньгах тут дело!..
Ночью, в полубреду, я думала: вот если бы у меня в руке был пистолет, а Зорин стоял бы передо мной – смогла бы я выстрелить ему в башку? Это решение казалось мучительно-важным, будто речь шла не о моей лихорадочной фантазии, а о реальном жестоком выборе. И вот даже если бы я собрала всю ненависть, все презрение к этой сволочи, то – нет, все равно не смогла бы. И только когда я вспоминала, что по его милости Мария и Алеша остались без моей помощи, злая судорога скрючивала мой палец на воображаемом курке, и рука с пистолетом становилась самостоятельной и делала выбор за меня, не заботясь о том, как мне будет жить с этим дальше. И даже как будто говорила мне: «Хочешь – потом отрежь меня и выброси, но я все равно высажу этому уроду мозги!»
