Дюжина ступеней вниз. Тесный, как щель, проем. За ним – налево. Длинный и узкий проход – такой низкий, что даже я могу задеть головой свод, – иду пригнувшись… Вот и галерея, здесь – больше воздуха и гулкое эхо от каждого шороха. Иду вдоль левой стены, под ладонью – шершавая кладка. Оп! Рука ушла в пустоту – первая дверь… Как колотится сердце! Но уже – радостно. Все хорошо, все хорошо!.. Вторая дверь. Дальше. Третья дверь – моя берлога. Там – зажигалка и свечи. Там есть кое-какая моя одежда, и я переоденусь – не являться же в таком виде!.. Тьфу ты, да разве это важно!.. Дверь в берлогу жутко упрямая – смазывай не смазывай, ворочается еле-еле. Да и сил у меня сейчас не очень… Наконец стронула с места, открыла, вошла… Как колотится сердце!.. Иду, вытянув руки вперед, мелкими шажками… Боже, неужели моя берлога такая огромная – конца и края нет!.. Но вот руки упираются в стену. Где-то тут моя лежанка. Опускаюсь на колени, начинаю шарить руками. Ага, вот край одеяла, матрас и… что-то незнакомое, шерстяное, колючее… Господи! Волосы на чьей-то голове!..
– А! А! Что? Кто?.. – знакомый испуганный голос в темноте.
– Это я. Без паники, Ванечка. Это я…
– Ни… Ни… Ника?!
– Так-так. Значит, стоило отлучиться на пару дней, и место уже занято?
– Ни… Ника!.. Бо… Бо… Боже мой…
– Ванечка, ты что, тренируешься дразнить Риту?
– Ника!.. – В темноте он хватает мою руку, начинает трясти. – Ника! Ты мне не снишься? Ты правда здесь? Ты мне только не снись! Пусть это будет наяву!..
– Да снюсь я, снюсь, успокойся!..
– Ника!.. – Он отчаянно стискивает мою руку, потом – чувствую – прижимается к ней губами…
– Эй, эй, товарищ! Не так пылко! – Я пытаюсь отстраниться от него.
На самом деле я так рада – и Ване, и его горячему порыву, и тому, что я наконец добралась
Ваня продолжает цепляться за меня и натыкается на наручники:
– Ника, что это?..
Вспыхивает огонек зажигалки. Ваня бестолково размахивает им, а другой рукой торопливо надевает очки. Потом опять хватается за наручники, удивленно разглядывает:
– Что это?..
– Подарили на память, – говорю я. – Чтоб не забывала, как хорошо на свободе…
Ваня поднимает на меня глаза:
– Ника!.. Господи!.. Да ты же!..
Догадываюсь, что он разглядел мое одеяние.
– Да, мой милый, вот так! – серьезно говорю я. – А ты мне руки целуешь как безумный. Грех это!
– Да как же… – он совсем растерян.
– Так, Ванечка, все! Хватит шутить. И рассказы все – потом. Скорей говори – как Алеша? Как Мария?..
Ваня непонятно трясет головой, будто ничего не понимает со сна… Или не решается сказать что-то плохое? Господи, неужели это внезапное облегчение было обманчивым?..
– Да говори же ты!..
– Ника…
Я уже хочу вцепиться в этого олуха и вытрясти из него слова!..
– Приступ у Алеши начался сразу, как только ты исчезла…
– Так, не надо мне сначала! – кричу я. – Давай с конца! Алеша жив? Мария жива?..
– Жив… Жива… Все живы… Она сумела ему
Мое сердце, колотившееся как бешеное, вдруг замирает, будто остановленное чьей-то рукой… Все плохо. Все пропало.
– А Алеша?.. Были еще приступы?
– Нет… Все спрашивает про маму. Ему говорят, что мама скоро придет…
– Разве они не вместе?
– Нет. Яков Романович решил, что Алеша расстроится, когда увидит, что с ней стало… Ой-ой!.. – вдруг взвизгивает Ваня. Это раскалившаяся зажигалка обжигает ему пальцы, и Ваня роняет ее. Опять нас накрывает тьма.
– Ваня, а свечи-то есть?
– Ох, Ника… Вчера последнюю сжег. – Ваня виновато всхлипывает. – Я тут писал допоздна, ну и…
– Ладно, не важно. Телефоном посвети.
– Умер телефон. И зарядить негде – электричество отрубили.
– Ну, тогда свети зажигалкой и не ойкай!..
Лихорадочно шарю вокруг лежанки, нахожу пакет со спортивными штанами и пуловером – моей «пижамой» для ночевок в берлоге. Стаскиваю с себя черный капюшон, снимаю платье. Берусь крест-накрест за робу, чтобы стащить и ее. Тут понимаю, что Ваня стоит передо мной и светит зажигалкой.
– Да погаси ты уже!..
Ох, Ника, чего ж ты орешь на этого растерянного Ваню! Да и на что ему смотреть? На твои кожу и кости, что ли? Ты и сама на себя давно боишься смотреть – знаешь, до чего себя довела!.. Боже мой, какая чепуха все это! Скорее наверх – к Марии, к Алеше!..
Продолжаю раздеваться в темноте. Срываю с себя жуткую грязную робу, стаскиваю проклятые носки – у-у, ненавижу, лучше босиком пойду! Надеваю штаны и пуловер.
– Все. Зажигай. Идем!
Ваня возрождает огонек зажигалки, робко говорит:
– Ника…
– Ну, чего?
– А обувь твоя где?..
В ответ могу лишь тихо взвыть от ярости. А бедный Ваня не понимает и пугается – чего это я завыла?..
– Владыко Вседержителю, Святый Царю, наказуяй и не умерщвляяй, телесныя человеков скорби исправляяй, молю Ти, Боже: призри благоутробно на рабу Твою Марию…
