Stabat Mater полностью

– Не бойся. Ничего не бойся. Ничего плохого не будет. – Я не прятала от него слез, мне казалось, эти слезы даже важнее слов. – Не бойся, Алька… Помнишь – тебе снились страшные сны, и я смогла помочь тебе. Я и сейчас смогу. Мы – сможем…

Кажется, именно в этот момент в палату вошла Дина Маратовна. По ее встревоженному лицу я поняла – что-то неладно. Мы отошли подальше от Алькиной кровати, и Дина Маратовна тихо сказала:

– Ника пропала.

– Как это? Что значит «пропала»?

– Какие-то типы вошли в хоспис, схватили ее и утащили.

– Какие еще типы? Полицейские? Нацгвардейцы?

– Нет, какие-то в штатском. Одного я видела – молодой, усатый, вроде модный такой…

– Что за бред!..

– Тот тип сказал, что он следователь и хочет спросить Нику о чем-то… А прямо за дверью ее схватили и утащили силой. Я сразу стала ей звонить – она не ответила. А потом ее телефон выключился. Слава и Яков Романович сейчас пошли к оцеплению, хотят расспросить того майора с мегафоном – не знает ли он, что это были за типы.

– Если это арест… Так, погодите. Сейчас соображу, кому можно позвонить…

И тут из простой тревоги за Веронику вылез ужас: как же так – значит, я осталась без ее помощи? Мы с Алькой остались без ее помощи!..

Я выхватила телефон из сумки, стала искать номер замминистра МВД, который пару раз помогал мне в чем-то незначительном. Встретилась с тревожным взглядом Альки.

– Мама, что-то случилось?

– Нет, сынок. Просто надо позвонить.

Нашла номер, стала набирать, и тут выскочила надпись: «Нет сети».

Увидела, что Дина Маратовна озабоченно роется в своем телефоне и бормочет:

– Сеть пропала. Странно. И интернет не грузится.

И тогда я подумала, что нас, скорее всего, заблокировали извне.

Я подошла к окну и наглухо задернула шторы.

– Дина Маратовна, пожалуйста, проверьте, работает ли городской телефон. И пусть всем передадут, чтобы задернули шторы на всех окнах.

– Смотрите! Да что же это?.. – Дина Маратовна показывала на Алькин монитор. Только что на нем светились цифры, но теперь экран был черным.

Дина Маратовна выбежала из палаты, а я вернулась на табурет у Алькиной кровати. Мне показалось, Алька спит. Он уже несколько раз засыпал вот так внезапно, иногда – на полуслове…

Я все еще пыталась придумать – как разыскать Нику, надеялась, что хотя бы не перерезан кабель городского телефона… И вдруг Алька схватил меня за руку. Я увидела, что его глаза открыты, но взгляд стал бессмысленным, и поняла, что сейчас начнется. А мне надо было быстро-быстро подготовиться, и я лихорадочно вспоминала все, что говорила Вероника… Сначала надо сродниться со своей жалостью, поверить в нее, перестать думать, что жалость – это слабость, почувствовать, как в жалости собирается вся сила моей любви к Альке… Но все это было только теорией, только словами. Я помнила первые Алькины приступы, помнила, как жалость мгновенно превращается в боль, и никакой силы там не было. Тяжким грузом на мне лежал ужас прошлых атак Алькиной боли, которые я не выдерживала. И теперь не могла справиться с паникой, чувствуя, что его боль – близко. Что наша боль – близко! В смятении я вырвала у Альки руку, сжала пальцами виски и застонала, даже, кажется, завыла от страха. А Алька все смотрел на меня бессмысленными глазами, и я не понимала – видит ли он меня? Но через мгновение он прошептал:

– Мама…

И я поняла, что он собрал все силы, чтобы позвать меня, докричаться оттуда – из страшного зазеркалья, куда его утаскивала боль. И я испугалась уже того, что он будет там один – опять один, без меня! И силу, о которой говорила Вероника, я почувствовала именно тогда, когда страх за себя стал страхом за него – за Альку. Я словно провалилась в какую-то первобытную ясность и простоту, готовая теперь драться за своего детеныша, не помня и не жалея себя… Но что-то важное еще говорила Вероника… Даже в тот момент, когда почувствуешь в себе эту новую силу, нельзя бросать боли вызов, нельзя кричать ей «иди сюда, я тебя не боюсь» и все такое. Объявлять боли войну – смертельная ошибка, глупость, самоубийство. У боли – скверный, взрывной характер, и разъярившаяся боль втройне страшна. Ведь как-никак она – порождение зла и сделана из самого темного, ядовитого и обжигающего вещества во Вселенной.

А боль приближалась стремительно. Она представлялась мне черной тучей, раскаленной изнутри… Боже! Да о чем говорила Вероника! Как вообще можно с этим справиться?!

– Мама…

Алька снова позвал меня? Или его жалобный голос все еще звучал во мне?.. Я схватила его за руку, чтобы черная туча не разметала нас, не оторвала друг от друга. И в ту же секунду была сметена и подхвачена ею и опалена ее черным огнем – сразу вся. И, горящая, упала на колени у Алькиной кровати, в ужасе чувствуя, что боль сейчас обжигает не только меня, но и его. Значит, надо было как-то впустить ее в себя, вдохнуть этот жар, чего бы это ни стоило!..