– Алька, ты и не можешь его помнить… – Ох, как трудно выговаривались эти слова! Но раз уж для нас с Алькой началась новая жизнь, я должна говорить с ним обо всем, должна отвечать на все вопросы. Даже если это откроет для Альки
– А ты мне раньше не говорила про это…
– Не говорила…
– Значит, его нельзя считать моим папой?..
– Нет, Алька. Он все равно – твой папа… Потому что… Потому что только он мог быть твоим папой, если бы мы не расстались.
– А почему вы расстались?
– Я решила, что так будет лучше – без него…
– Кому будет лучше?
Ох, вот это по-настоящему убийственный вопрос!
– Мне будет лучше… – Я поймала себя на том, что тоже отвожу глаза. – Но тогда я думала, что и тебе будет лучше, – добавила я и тут же обожглась стыдом: вру, ничего я тогда про Алькину будущую жизнь не думала!
– Вы поссорились с папой? – Алька как будто старался помочь мне, оправдать меня. – Он сделал что-то плохое?..
– Нет, Алька. Он не делал ничего плохого, – сказала я так тихо, словно кто-то мог нас услышать, хотя в палате мы были вдвоем…
– Тогда почему?..
Ах, если бы передо мной был не Алька, а кто-то другой! Я имела бы право сказать: «Прости, не хочу об этом говорить». Но с Алькой у меня не было такого права. И даже не было права перенести этот разговор на будущее – когда он повзрослеет, перерастет детское черно-белое восприятие, начнет понимать, как сложно все бывает… И вот, думая, что ему ответить, я вспомнила человека – светловолосого, с такими же, как у Альки, прозрачными, бездонными глазами, стоящего передо мной на коленях у распахнутой двери и твердившего «не уходи»… Он был единственным в моей жизни, кто встал передо мной на колени. А во мне не было ни капли сострадания, только досада и неприязнь. Меня мучил токсикоз, и надо было не показать этому человеку, что мне плохо, не допустить и намека на то, что я беременна. И я кляла себя за то, что вообще приехала к нему для этого прощального разговора, ведь могла просто эсэмэску кинуть… Но сейчас понимаю, что это был мой единственный человеческий поступок в той стыдной, холодной, злой истории.
– Тогда почему? – повторил Алька.
– Потому что я не любила его и не хотела, чтобы у нас была семья…
Я смотрела на Альку в смятении, не знала, как уйти от этого разговора. Не могла же я рассказать, что это была не просто история неудачной любви, а разработанная мной «операция по производству Альки», для которой я искала подходящего… подходящего кандидата – не из моего круга и подальше от Москвы, потому что ему надлежало, выполнив свою функцию, навсегда исчезнуть из моей жизни. Искала, но никак не находила и даже уже начала думать, как преодолеть отвращение к холодильникам – хранилищам спермы и к зачатию из пипетки. А потом случайно встретила мужчину с прозрачными глазами – экскурсовода и научного сотрудника из музея-усадьбы в Пушкинских Горах. И даже это место – возможно, самое романтичное место на свете – не добавило в мой ледяной план ни грамма романтики и человечности. И Алькин отец так и не узнал ни моего настоящего имени, ни адреса, ни номера телефона, и если он все же пытался искать меня, то шел по ложному запутанному следу…
И еще был очень скверный момент, когда я уезжала из Тригорского после прощального свидания с Алькиным отцом. В такси меня жутко мутило, а телефон в моей сумке разрывался от звонков. И это мог звонить только он, потому что в телефоне была временная симка – для его звонков. И в злом раздражении я схватила телефон и швырнула из окна машины. А потом подняла глаза и вдруг увидела, что бросила телефон прямо к открытым воротам сельского кладбища, и, уезжая, слышала, как он все звонит и звонит… И, может быть, уже тогда я все испортила…
Через семь лет, когда я добралась до уровня «публичной персоны», я все боялась, что Алькин отец увидит меня где-нибудь в новостях, узнает и объявится. Но он не объявился. А я не пыталась навести о нем справки, уверяя себя, что у него теперь семья, тихая и счастливая жизнь в самом романтичном уголке на свете – где я промелькнула холодной тенью, где была и навсегда осталась чужой.
…В страхе жду следующего Алькиного вопроса и догадываюсь – что это будет за вопрос.
– Ма, почему же он все-таки не пришел? Он не знает, что я заболел?
– Ох, Алька… Он вообще не знает о тебе, не знает, что ты есть…
– Мама…
Кажется, он хотел еще что-то сказать, но замолчал и смотрел своими прозрачными глазами, и я увидела, что они, как слезами, наполняются отчаянием.
– Мама, почему мне больно?
– Не знаю, мой хороший, не знаю… Но знаю, что теперь буду с тобой и буду помогать тебе. И вот нас уже трое – ты, я и твой ангел… И еще Вероника…
– И еще отец Глеб… – подсказал Алька.
– Да, и еще отец Глеб. И Дина Маратовна… Видишь – как нас много. И мы все хотим, чтоб тебе не было больно…
– А если я все-таки умру? – Он все смотрел и смотрел, не моргая, не отпуская моих глаз.
