Не сговариваясь и не возвращаясь за трапезу, которую они покинули, все обитатели монастыря – семеро монахов, трое послушников и шестеро трудников – молча пошли в храм и встали на благодарственный молебен. И что растрогало меня в тот раз просто до слез – никто не ждал от меня, их игумена, что я возглавлю службу, никто не спрашивал моего благословения на этот молебен, никто не оглядывался на меня, когда я простоял весь молебен на коленях позади всех, рядом с черноволосым юношей, молча слушая, как читают и поют другие. И даже ему, чудесно спасенному, я не сказал больше ни слова и не посмотрел в его сторону… А вечером всерьез задумался о том, чтобы оставить игуменство и уйти в скит, около ста лет пустовавший на другом берегу Тобола.
Уже за полночь ко мне постучался Леонтий – самый пожилой из монахов, наш келарь и кашевар. Какое-то время мы молча сидели друг против друга, потом Леонтий сказал:
– Отче, тут сегодня как-то все вышло непонятно… Он снег чистил, а все мимо него прошли на трапезу, и никто не позвал – вот странность какая, будто уста всем замкнуло. А он-то наших порядков не знает, ну и махал себе лопатой, а должен был за трапезой сидеть… Я сегодня на колокольню поднимался – поглядеть. А там крюки эти, на которых все держалось, они из стены вышли, только дыры остались. И как же это – все разом? Я со звонницы выглядывал, восемь дыр насчитал… Ты, отче, верно, и сам об этом думаешь… Ведь если
Мы опять посидели молча. Да, прав Леонтий – непонятно… Чего же эти помянутые к ночи
– Ох, – вздохнул Леонтий, – стричь, да поскорее…
Ну поскорее не поскорее… До августа Костя в послушниках проходил, а на Преображение постригли.
Еще удивительно: на следующий день, после того как леса рухнули, появился богатый человек, сказал: «Хочу помочь с ремонтом монастыря. Вон колокольня у вас какая обшарпанная – издалека видно». Поставили новые леса, и через полгода колокольня засияла, как белая свечка с золотым куполом. Потом тот человек и с ремонтом храма помог, и стену вокруг монастыря поправил. С тех пор потянулись к нам люди, архиереи полюбили приезжать. И мне стало уже не до мыслей об отшельничестве. Через пару лет и Святейший пожаловал взглянуть на чудо нашего возрождения… А если бы старые леса не упали, может, тот богатый человек не разглядел бы нашу обшарпанную колокольню и мимо проехал…
Глеб сидит, опустив глаза, не шевелясь. Аккуратно подобрал полы рясы, укрыл ими колени.
– Глеб…
– Да, Владыко?
– Благодарю тебя…
Он вскидывает глаза, и я сразу вспоминаю этот стремительный взгляд, который поражал меня с самого начала, – будто на мгновение приоткрывается его кипящий мыслями, чувствами и даже страстями внутренний мир.
– За что, Владыко?
– За то, что раньше всех понял, где мы сейчас должны быть.
– Владыко! Уверен, я не один такой и, уж конечно, не первый. Многие священники окормляют хосписы…
Я согласно киваю:
– Да-да. Но я не о месте говорю. О благодати.
– Владыко, боюсь я не совсем…
– Ох, Глеб, все ты понимаешь. И тебя самого нетрудно понять – особенно тому, чье сердце открыто. Нетрудно понять, почему ты здесь и почему мыслишь это служение выше любого другого.
Лезу под рясу и достаю книжицу, сделанную специально для меня в одном экземпляре.
– Вот, взгляни-ка, это мой личный цветник. Тут места из проповедей разных пастырей, сказаны они в разные века. Почитай вот этот отрывок. Всё – как будто про нас. Точнее и выразить нельзя!
Открываю заложенную страницу, передаю книжицу Глебу, и он начинает читать вслух… Так же много лет назад он сидел передо мной и читал высказывания Святых Отцов, которые я находил для него, чтобы сделать предметами наших бесед. Прикрываю глаза и слушаю слова, которые перечитывал не раз и помню почти наизусть, как помню самые важные молитвы.
