– Говорю, хочу быть свободным художником…
Хорошо, что я совсем отказался от лимузина в пользу микроавтобуса! Это Артемий надоумил – молодец! Из лимузина меня в последнее время двое вытаскивали, как какую-нибудь старую развалину. А из автобуса сам выхожу, слава Богу, только на чью-то руку опираюсь. Кстати, чья рука мне подана сейчас? Это рука здешнего епископа. А где же Глеб? Вот он – первым стоит в ряду встречающих. Ох, да его не узнать! Посолиднел, распрямился, даже, кажется, выше стал. Глаза светятся радостью – похоже, он единственный в этом ряду, кто мне искренне рад. Иду к нему сам, обнимаю. Он прикладывается к руке, улыбается, твердит: «Владыко, Владыко…» Другие, похоже, не знают, как себя вести, – место ведь особое. Подходят со скорбными физиономиями. Я предупредил: здесь – никаких колоколов, никакого хора на крыльце, никакого хлеба-соли! Да умница Артемий и сам все понимает. Это он тут хозяйничал – не только по моему благословению, но и по давней дружбе с Глебом. Дорожку вот, правда, зря раскатали. Можно было обойтись. Да и архиереев набежало многовато. Поместимся ли в здешнем храме? Тесно там, наверное… Так, а кто эти штатские? Одного знаю – зам из Минздрава, мы с ним в последнее время обсуждаем дела наши невеселые, толковый мужик. Еще сухопарая мадам в стрекозиных очках – эта из московского правительства. И краснолицый толстяк в белом халате – здешний главврач. А эти, поодаль, – похоже, родители больных детишек. Иду к ним. Лопаткин суетится, бубнит что-то в рацию, лезет вперед вместе с одним из своих гренадеров. Зло на них смотрю, и они отваливаются в стороны. Подхожу к родителям, молча благословляю всех скопом. Какая-то женщина, вся в слезах, склоняется под благословение. Благословляю ее отдельно, обнимаю… Сам начинаю чувствовать – да, место особое.
Замечаю, что прессы сегодня необычно много. Лопаткинцы с этой наглой братией едва справляются. Значит, попали мы в болевую точку с визитом в хоспис… Или… Эх, не хочется так думать, но, может быть, это из-за вчерашнего скандала такой всплеск интереса?.. Как теперь говорят?.. Хайп поймали. Ох не нужен, не нужен мне такой хайп!
Четыре ступеньки к главному входу и еще десять-двенадцать ступеней по широкой внутренней лестнице. Но поясница пока ко мне милостива… Вестибюль неожиданно помпезный. Готика. Кому-то кажется, что готика – это устремление вверх, в горние выси. А я всегда видел в готике что-то зловещее – как будто каменные фонтаны бьют из-под земли и выносят оттуда все инфернальное… Ага, а вот, кажется, и оно – вот эти фигуры справа и слева от лестницы – большие, в человеческий рост. Тщательно задрапированы, но ткань тонковата, и проглядывают очертания каких-то пляшущих козлоногих из черного чугуна, с канделябрами в лапах… Сатиры, что ли? И что же – они всегда так упрятаны или это к моему приезду постарались?.. Усмехаюсь про себя, вспоминая житие святителя Митрофана. Однажды он отказался идти к Петру Первому в его новый дворец, пока с парадной аллеи не уберут «идолов» – всяких там Афродит, Артемид и Аполлонов. Чуть головы не лишился, храбрец. Но я не святой Митрофан, так что замотанных сатиров потерпим…
К храму ведет широкий коридор. Глеб семенит справа, подстраиваясь под мою медленную поступь. Слева – местный епископ. Сегодня я отберу у него этот приход, даровав здешнему храму ставропигию. Савва катит за мной кресло. Но, Бог даст, оно мне не понадобится. Да и стоять мне даже лучше, чем сидеть. Только потом, после длинных служб, бывает ох как тяжко… Сейчас меня ждут литургия и ставропигиальный чин. А завтра – Вербное воскресенье. А потом – Страстная неделя. А там – и все пасхальное… Ох, Господи, помоги пережить! Может быть – последняя моя Пасха… Но ничего, все по милости Божьей…
У входа в храм вижу Артемия. Рядом с ним – Даниил, мой старший иподьякон, с поклоном встречает у распахнутых дверей.
Храм небольшой, но несообразно высокий. Шатровый свод – свежевыбеленный. Такой бы расписать! Да и иконостас надо повыше – еще яруса три поместятся… Хор приехал в малом составе. Правильно – нечего тут голосить. Облачаюсь. Саккос – темно-фиолетовый. Тоже верно. Не стоит здесь лишний раз намекать на траур черным облачением. Оборачиваюсь для благословения и вижу, что мирян в храме поместилось мало. В притворе толпятся родители, пытаются ввезти детей на креслах. Кивком подзываю Артемия, склоняюсь к нему с невысокой кафедры и тихо говорю:
– Так. Всех здешних прихожан надо в храм. Значит, архиереев – в алтарь, хор – на солею. Никто из детей не должен остаться в коридоре.
Артемий кивает, быстро передает приказание. Стою на кафедре с дикирием и трикирием в руках, иподьяконы поддерживают под локти. Молча жду, пока архиереи, качая митрами, не уплывут в алтарь. Хор тоже молчит – не знает, что петь в этой нежданной паузе. Освободившееся пространство храма густо заполняется родителями и детьми. Вижу, что кроме детей на колясках есть и такие, кто пришли сами, и еще несколько малышей на руках у родителей.
