Stabat Mater полностью

Глеб исчезает из поля зрения, через несколько секунд появляется снова.

– Благословите отвезти вас в кабинет главврача, Владыко. Там есть диван.

Пока добираемся по длинным коридорам до кабинета главврача, Ефрем успевает сбегать к машине, и на диване уже ждут мои подушка и плед. В кабинете суетится какая-то женщина в белом халате. С перезвоном собирает с журнального стола бутылки и стаканы, прячет в тумбочку. Увидев меня, торопливо ретируется – пятясь и с поклоном.

Снимаю куколь, отдаю Глебу. Тот пристраивает его на письменном столе. Мимолетно отмечаю, что куколь оказывается рядом со стеклянным черепом на подставке – грубой копией мексиканских хрустальных черепов… Ну да Бог с ним, не важно…

Поддерживаемый Глебом, осторожно ложусь на диван, обитый черной кожей, – видавший виды, потертый до серых проплешин, но мягкий и удобный.

– Так, чадо мое, дай мне пять минут – в себя прийти…

Глеб подвигает стул к дивану, садится и замирает – ждет. Теперь, когда он без клобука, замечаю, что по его черным густым волосам уже пробежала седина. Невольно вспоминаю, как наша первая встреча добавила седых волос мне… Помню, был праздничный день, кажется Обрезание. Во всяком случае, только-только встретили Рождество. Я шел по монастырскому двору. В поле зрения не было никого, кроме высокого юноши, расчищавшего дорожку, что вела от храма к братскому корпусу. Я подумал, что это, верно, новый трудник, о котором мне говорили. Юноша работал без пальто и без шапки, даже без рукавиц. Быстро, азартно греб широкой лопатой и швырял в сторону сухой летучий снег. Длинный черный свитер доставал ему почти до колен, на ногах были пухлые валенки. Угольно-черная пышная шевелюра венчала его силуэт – контрастно-четкий на фоне высоких сугробов. Он расправлялся со снегом, работая в бешеном ритме, будто состязался сам с собой, будто хотел побить какой-то снегоуборочный рекорд, и был похож издалека на заводную игрушку «дворник с лопатой». Меня не замечал. Но я невольно остановился и стал ждать – когда же у него кончится «завод», нельзя ведь махать лопатой вот так, без передышки. Но он все не замедлял темпа, и веселое облако снежной пыли вертелось и искрилось и засияло особенно ярко, когда он вошел в длинную тень от колокольни, как раз туда, где солнечный луч падал точно на него через арку звонницы.

Помню, именно по странно изменившейся тени я понял, что с колокольней что-то не так. Сначала подумал: верно, стая ворон срывается и вылетает из-под шатра звонницы. Но никаких ворон не было. Это трубчатые леса, третий год бесполезно стоявшие у фасада колокольни, непонятно почему вдруг отделились от всех ярусов и стали слитно, не распадаясь, одной огромной ржавой этажеркой падать на дорожку и на черноволосого юношу, который продолжал махать лопатой, ничего не видя вокруг. Леса падали беззвучно и поначалу неторопливо, но с каждой секундой ускоряли падение. И только когда с них начали сыпаться вниз незакрепленные доски, юноша поднял голову и застыл, прижав лопату к груди, как часовой прижимает оружие.

Крик застрял у меня в горле. Вернее, я мгновенно осознал, что не должен кричать, не понимая, куда падают леса – прямо на него или все-таки чуть в сторону. И если я закричу «беги», а он дернется и угодит под леса, то я возьму это на душу, я буду виновен. И я лишь успел пролепетать «Господи, помилуй!» и поднял щепоть ко лбу, когда леса, оставляя за собой радужный шлейф снежной пыли, рухнули прямо на юношу.

– Господи, помилуй… – Я так и не осенил себя, скованный мгновенным, леденящим параличом. – Господи…

Снежная пыль оседала, и в ней, как из тумана, проявлялась черная фигура, стоящая на том же месте. Вокруг юноши неряшливой щетиной торчали трубы рассыпавшихся лесов и обломки досок.

На ватных, подламывающихся ногах, продолжая шептать «Господи, помилуй», я пошел к нему и оказался рядом раньше выбежавших на грохот монахов и труд-ников. И понял, что крайняя труба лесов прошла в сантиметрах от его плеча и даже выбила из рук лопату, которая сейчас лежала на дорожке, мертво прижатая этой трубой.

Когда я увидел, что юноша невредим, меня отчаянно затрясло – так что с головы свалилась на снег толстая зимняя скуфья. И вместо того чтобы сказать «слава Богу» или хотя бы еще раз «Господи, помилуй», я спросил:

– Как тебя зовут?

Он ответил, как показалось, совсем спокойно:

– Костя.

Механически поднял и подал мне скуфью.

А я совершенно помимо воли спросил его:

– Костя, ты куришь?

– Нет, – ответил он так же ровно.

– Жаль! – сказал я, хватаясь за торчащую из снега трубу, потому что ноги мои совсем ослабли.

Наверное, никогда в жизни мне так смертельно не хотелось закурить, хотя не курил я тогда уже лет двадцать, со студенческих времен.