В 1921 — 1922 годах казалось, что открываются серьезные возможности развития партийной и рабочей демократии именно из-за необходимости борьбы с растущей бюрократизацией. Не следует забывать, что в значительной степени реализация нэпа породила стремление к замене грубого господства обособленной системы политических институтов, осуществляющих функции принуждения, сравнительно самостоятельным развитием экономики и культуры, распространением «экономической рациональности». Все было направлено на то, чтобы вопреки абстрактному понятию «рабочее государство» в жизни получили развитие настоящие рабочие организации, Советы, профсоюзы, составляющие основу революционной самодеятельности пролетариата. Если прочитать документы начала 20-х годов, проанализировать заявления различных внутрипартийных фракций и групп, то можно обнаружить, что дискуссии, вызывающие самые острые и большие бури, во всяком случае внешне, концентрировались вокруг вопросов, которые были связаны с понятиями «бюрократия», «демократия» и «аппарат». Эти дискуссии, связанные с различной исторической обстановкой, без перерыва находились в повестке дня начиная с 1920 — 1921 до 1927 — 1928 годов. Достаточно сослаться на дискуссию о профсоюзах, на дискуссию 1921 года о партийной демократии, на появление «левой» (троцкистской) оппозиции в 1923 году, на борьбу между Сталиным и Троцким за власть, на сформирование «ленинградской» оппозиции, а затем «троцкистско-зиновьевской оппозиции», на ее разгром на XV съезде партии в 1927 году и, в конце концов, на разгром группы Бухарина. Естественно, эти дискуссии были связаны не только с политической властью, руководством и вообще механизмом деятельности партийных и рабочих организаций, они касались проблем управления экономикой, развития культуры, различных художественных течений, и в конечном итоге были связаны с попытками свернуть нэп. Однако пойдем дальше.
После победы Октября Сталин вошел в узкий состав советского руководства. После революции он в целом правильно оценивал политическую обстановку и точно намечал достижимые цели, хорошо использовал необходимые для этого средства и подбирал нужных сотрудников, хотя, в отличие от других большевистских лидеров, не считался серьезным теоретиком. Так, когда на одном из съездов он пустился в теоретические рассуждения, известный исследователь Маркса Д. Б. Рязанов крикнул ему: «Коба, не смешите людей. Теория — не ваша специальность». Со стороны старых партийных интеллигентов это было не единственным проявлением того, что они пренебрегают способностями Сталина как политика, считая его хорошим организатором, но отнюдь не теоретиком. Позднее это ударило бумерангом по многим из них. Сталин не забыл об этом, ведь все свои политические шаги он всегда связывал с личными симпатиями и антипатиями. Он был умелым полемистом, хитрым и непримиримым соперником, который знал все приемы и ухищрения, необходимые для победы в политической дискуссии. Эти качества в основном сформировались у него за годы работы в партии. Является фактом также то, что у Сталина со многими товарищами по партии возникали серьезные конфликты. Мы уже видели, что в связи с так называемым «грузинским инцидентом» Ленин высказал серьезные замечания по поводу сталинских методов политического маневрирования. Во время пребывания Сталина на посту Генерального секретаря ЦК Ленин выражал серьезное недовольство и по другим вопросам. Проблемы внешне были связаны с тем, что Сталин относился к людям как к пешкам.
Когда Ленин заболел, Сталин стремился создать такую обстановку, в которой Ленин был бы практически отрезан от информации, изолирован от жизни партии и необходимой для него работы. Сталин так ревностно пытался осуществлять контроль, что даже начал распространять его на отношения Крупской и Ленина. В декабре 1922 года он грубейшим образом обидел Крупскую. 23 декабря она обратилась за помощью к членам Политбюро — Каменеву и Зиновьеву.
«Лев Борисович, по поводу коротенького письма, написанного мною под диктовку Влад. Ильича с разрешения врачей, Сталин позволил себе вчера по отношению ко мне грубейшую выходку. Я в партии не один день. За все 30 лет я не слышала ни от одного товарища ни одного грубого слова, интересы партии и Ильича мне не менее дороги, чем Сталину… О чем можно и о чем нельзя говорить с Ильичем, я знаю лучше всякого врача, т. к. знаю, что его волнует, что нет, и во всяком случае лучше Сталина. Я обращаюсь к Вам и к Григорию, как более близким товарищам В. И., и прошу оградить меня от грубого вмешательства в личную жизнь, недостойной брани и угроз. В единогласном решении Контрольной комиссии, которой позволяет себе грозить Сталин, я не сомневаюсь, но у меня нет ни сил, ни времени, которые я могла бы тратить на эту глупую склоку. Я тоже живая, и нервы напряжены у меня до крайности».
