– О мой великий министр иностранных дел! Вы не знаете, как много Вы сделали! Передайте поздравления господину Сталину, вождю советского народа!
Сталин, когда ему перевели эти слова, повернулся к Молотову и едва заметно хитро подмигнул.
Каждый из лидеров двух государств преследовал свои цели. Сталин видел в Гитлере авантюриста, а тот, в свою очередь, – «большевистского дьявола». Но оба походили друг на друга.
В библиотеке Сталина были работы Н. Макиавелли. Как свидетельствуют его пометки на полях книги «Князь», «вождь» знал изречение знаменитого флорентийца: «Хорошая цель оправдывает дурные средства». Вместе с Молотовым, по всей вероятности, он считал допустимым на фальшивую игру Гитлера отвечать своим сугубо прагматическим планом, имевшим лишь одну цель: отодвинуть начало неизбежной войны с Германией.
В решении международных вопросов другие соратники Сталина выглядели явными статистами. Иногда еще Жданов мог высказать достаточно самостоятельное суждение, хотя и локального значения. А в целом на всех важнейших политических решениях лежит печать мысли и воли Сталина. «Вождь», не зная философии Канта, руководствовался девизом, сформулированным немецким мыслителем: «Имей мужество пользоваться собственным умом». Как удачи во внешней политике, так и промахи в ней в то время в решающей мере обусловливались политической позицией Сталина, спецификой видения им той или иной проблемы, теми расчетами и планами, которые ждались у него в голове. Самой слабой стороной сталинской дипломатии, пожалуй, была неспособность заглянуть в завтра, пророческого дара Сталин был лишен.
Здесь я вновь вынужден обратиться к истокам единоличных решений. Демократия – не антураж. Либо демократия есть, либо ее нет. Когда она есть, народ, его полномочные представители участвуют в принятии крупных решений. Когда ее нет, решения принимаются узким кругом лиц или, как было при Сталине, преимущественно им самим. На XX съезде партии цезаристские методы решений по важнейшим внешнеполитическим и внутренним вопросам были осуждены, но постепенно все затем вернулось на «круги своя». Многие из этих решений отозвались и болью, и кровью.
Почти десять лет назад в нашу речь прочно вошло слово «Афганистан». Название красивой горной страны, которая на протяжении десятилетий, с первых лет Советской власти, была для нас другом, стало, по сути, синонимом нашей беды. И вновь, как раньше, те, кто принимал решения, остались в стороне: некоторые и сейчас находятся на высоких постах, другие спокойно, без угрызений совести, умерли в своих постелях, в отличие от 14 тысяч наших парней, сложивших свои головы в ущельях и песках Кандагара, Герата, Мазари-Шарифа. Некомпетентное, непродуманное, легковесное решение было принято узким кругом лиц. Какое участие принимали в нем народные представители? Обсуждалось ли оно действительно крупными специалистами? Прогнозировались ли последствия нашего втягивания в дела этой страны? Я не раз бывал в Афганистане, в том числе и до ввода туда наших войск. Хочу высказать свое мнение: эта акция абсолютно не вызывалась необходимостью. Афганская драма – пример имперского мышления, политического легкомыслия и свидетельство отсутствия демократических форм принятия крупных решений. Сам по себе этот факт нашей жизни говорит о том, что никакие объяснения не снимают ответственности с тех, кто, принимая решения, остался в тени. История теней не признает. Судьба сталинского единовластия тому пример. Это отступление я сделал не для того, чтобы кого-то уколоть. Хочу лишь напомнить: единовластие в любой форме – тиранической, аморфно-рыхлой, «гуманной» – не только оскорбляет народ, но и с неизбежностью порождает ошибки, нередко трагические.