Цель, ради которой так старается Юрий Мухин, оказывается, есть: в «Деле врачей» Сталин ни в чем не виноват. Вот образец его прямолинейных рассуждений: «О том, что врачей-евреев арестовали без инициативы Сталина, а возможно, и без его разрешения, говорят такие факты. Как вы уже знаете, после смерти Сталина Игнатьев пошел на повышение – стал секретарем ЦК, курировавшим МВД. Но через месяц арестованные Игнатьевым врачи-евреи были освобождены, объявлены невиновными, и Игнатьева исключили не только из секретарей ЦК, но даже из членов ЦК. То есть Игнатьеву в деле ареста евреев нечем было оправдываться на Президиуме ЦК: он не мог сослаться на Сталина (выделено Ю.М.), все следственные подтасовки против врачей-евреев были только его рук делом.
Не исключено, что и сам Сталин узнал о дополнительном аресте врачей-евреев из газет» (!).
Все это весьма далеко от истины. Назначая Игнатьева министром госбезопасности, именно Сталин поставил перед ним задачу принять «решительные меры по вскрытию группы врачей-террористов, в существовании которой он давно убежден». Когда вождь увидел, что Игнатьев недостаточно активно действует, он пригрозил ему: «Не вскроете террористов, американских агентов среди врачей, будете там, где Абакумов». «Я не проситель у МГБ! – гаркнул он на помертвевшего от страха министра. – Я могу и потребовать, и в морду дать, если не будут выполняться мои требования…»
Как установил Геннадий Костырченко, «вождь не только определил содержание будущего официального заявления по “Делу врачей”, но опосредованно давал указание, на какой странице в газетах народ должен его прочесть». Документально это подтверждается одной из последних записок Поскребышева, отправленной из секретариата Сталина: «Т. Михайлову (заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК). Посылаю 1 экз. хроники “Арест врачей-вредителей” для помещения в газетах на 4-й полосе справа».
В различных архивах страны сохраняются многочисленные письма в правительство и лично Сталину, в которых есть сомнения в виновности врачей и предупреждение опасности поднимающего голову антисемитизма.
Большинство населения на веру принимало публикации центральных газет за истину в последней инстанции. Так что вождь мог не опасаться за общественную поддержку широких масс его новой кровавой акции.
Следствие по «Делу врачей» уже стояло на пороге суда. Но вождь не думал успокаиваться. В строгой тайне он готовил «сюрприз» Молотову.
После осуждения Полина Жемчужина, как известно, целый год провела в тюрьме. Сталин надеялся получить у нее компромат на Молотова. Ничего из этого тогда не получилось.
В лагере ее пытались спаивать. «Фитин, бывший в то время министром госбезопасности Казахстана, пожаловался мне, – писал Павел Судоплатов, – как тяжело лично отвечать за Жемчужину. Все время Игнатьев запрашивал о ней, пытаясь узнать о ее связях с сионистами и послом Израиля в СССР Голдой Меир. В январе или феврале 1953 года Фитина вызвал Гоглидзе, первый заместитель госбезопасности, и приказал перевести Жемчужину на Лубянку. Фитин понял, что главной целью всего этого было обвинить Молотова в связях с сионистами».
Без имени и фамилии, под номером 12, Жемчужину поместили во внутренней Лубянской тюрьме. Можно было не сомневаться, что нужные Сталину признания обманом, принуждением, под пытками из нее быстро вытрясут.
