Были и такие, кому, подобно тому как это происходило в Советском Союзе, сначала режим потворствовал только для того, чтобы впоследствии ликвидировать или заставить молчать. Композитор Рихард Штраус с воодушевлением воспринял реорганизацию профессиональной музыкальной деятельности в 1933 году, но вскоре был опутан хитросплетениями новой политической системы. Ему запретили участвовать в Зальцбургском фестивале в 1934 году по причине напряженности в германо-австрийских отношениях. Новая опера Штрауса на слова находившегося в изгнании немецкого писателя-еврея Стефана Цвейга была отменена летом 1935 года, и в тот же месяц гестапо перехватило письмо Штрауса к Цвейгу. Два партийных функционера пришли в дом Штрауса, чтобы сообщить ему о том, что он должен подать в отставку из-за «плохого самочувствия». Густав Хавеман, член партии и профессор музыки был уволен со своей должности в Палате музыки в 1935 году за поддержку композитора-модерниста Пауля Хиндемита и за его отвратительную репутацию пьяницы и бабника; Фридриха Малинга сместили с должности пресс-секретаря Палаты после допущенного им промаха, заключавшегося в том, что он разместил в газете рекламу Московского театрального фестиваля и т. д. Вместо уволенных лиц назначались более стойкие и благонадежные приверженцы партии95.
В сфере литературы сходная судьба постигла и поэта-экспресси-ониста Готфрида Бенна. Как и Булгаков, Бенн был по образованию врачом с опытом участия в войне; он так же ходил в опрятном элегантном костюме с галстуком и был полной противоположностью богемы и антибуржуазного стиля, которые предполагала его поэзия. Его эстетические взгляды едва ли можно было отнести к разряду тех, которых придерживался партийный истеблишмент от культуры, колебавшийся между глубоким нигилизмом и стремлением к творческой автономии, но в 1933 году глубоко разочарованный в республиканском строе. Бенн сначала с воодушевлением принял новый рейх и его приверженность твердой власти и расовой чистоте. Партийные интеллектуалы не доверяли ему, и к 1934 году ему пришлось отбиваться от нападок за экспрессионистское вырождение и открытую связь с итальянским футуризмом. Статьи в прессе спекулировали по поводу того, что он еврей, и пришедший в замешательство Бенн писал другу, спрашивая, происходит ли его имя «Бенн» от еврейского «Бен-…», но тот заверил его, что этого не может быть96. «Времена стали такими смутными, – писал он другу в январе 1938 года, – а мир так пуст, надо одному испытать все, с цепью на двери и засовом перед мыслью и словами»97. В марте 1938 года кампания по его диффамации завершилась кратким официальным извещением Палаты писателей, сообщавшей ему, что его членство в палате прервано и что в случае, если он попытается писать и публиковаться, будет наказан98. Бенн продолжал писать втайне от всех, яростно нападая на партию и ее культурное варварство и «криминальное общество», но его больше не публиковали вплоть до 1949 года99.
Официальное давление на творческих людей дополнялось широко распространенной самоцензурой. Она принимала самые различные формы. Издатели и редакторы во многом выполняли работу цензоров. Художники и артисты выбирали такие темы для своих произведений, которые, как они знали, будут приемлемы, или же работали меньше и создавали меньше произведений, либо работали втайне, или сохраняли молчание. Поэтесса-лесбиянка София Парнок опубликовала свой последний сборник поэм в 1928 году под названием «Вполголоса», чтобы показать, как официальные власти удушают ее поэзию, но до своей смерти в 1933 году она написала еще сто неопубликованных поэм100. Борис Пастернак оставил свое собственное творчество в 1930-х годах и вместо этого начал делать переводы, в том числе переводы на русский язык шекспировского «Гамлета» и «Фауста» Гете. Авангардные архитекторы в Советском Союзе предпочли совсем отказаться от своих работ. Ссылка или самоубийство были возможным выходом из тупика, хотя случаи побега из страны были крайне редки. В период между 1933 и 1939 годами тысячи немецких интеллектуалов и творческих людей оставили Германию, в большинстве случаев в самые первые месяцы периода. Художник-экспрессионист Макс Бекман, вопреки тому, что его уволили с должности преподавателя в 1933 году, оставался в Германии до дня открытия выставки «дегенеративного искусства», когда оказанная двум его огромным картинам честь быть представленными в первом же зале заставила его, в конце концов, покинуть страну и уехать в Нидерланды101. Изгнание давало личную безопасность, но художники в изгнании не имели возможности оказывать сколь-нибудь серьезное влияние на культурное поле битвы, которое они оставили. Это ослабляло сопротивление и провоцировало негодование со стороны тех, кто остался.
