«Нет, и не под чуждым небосводом, / И не под защитой чуждых крыл», – писала русская поэтесса Анна Ахматова, чьи лирические стихи в 1946 году Жданов осудил, заявив, что они написаны «наполовину монахиней, наполовину блудницей»102. Последним спасением было самоубийство, хотя на удивление мало кто в действительности шел на это. В своей мрачной поэме, написанной в 1939 году, Ахматова умоляла о смерти («Ты все равно придешь. – Зачем же не теперь? / Я жду тебя – мне очень трудно.»), но дожила до 1966 года103. Эрнст Кирхберг, узнав о том, что не менее 32 его литературных произведений появились на выставке 1937 года вместе с картинами Бекмана и что 639 его картин были изъяты из музеев, впал в глубокое отчаяние, из которого он освободился только 18 июня 1938 года: после того как, уничтожив все свои гравюры по дереву и предав огню остатки картин, он пустил себе пулю в лоб104.
Стремление очертить рамки культуры и установить контроль над ней никогда не ограничивалось общепринятым разделением ее на «высокое искусство» и популярную культуру, рассчитанную на массового потребителя. Новые классики советской и германской литературы, музыки и искусства должны были стать достоянием всех, их должны были читать и ими должны были восторгаться все без исключения граждане страны. За публикацией «Далеко от Москвы» последовали организованные собрания отделений партии на заводах, фабриках и учреждениях, где общественность поощряли высказывать свое мнение о достоинствах романа и его недостатках. Только за один первый год было издано 150 000 экземпляров книги105. Тираж художественной, научно-фантастической литературы и поэзии в Советском Союзе в 1950 году достиг ошеломляющих 180 миллионов экземпляров106. Поэмы и песни Герхарда Шуманна читали и пели члены Гитлерюгенда и люди СА на партийных фестивалях и митингах. К культуре относились, как к чему-то, что принадлежало всему сообществу, как к неотъемлемому элементу коллективных усилий, ткани повседневной жизни, а не как к чему-то отдаленному от них. Эта более широкая концепция «культуры» означала, что даже самые безобидные и популярные забавы должны были сообразовываться с культурной политикой режима. Люди чувствовали себя немного свободней, когда слушали легкую музыку, посещали танцзалы или сидели перед экраном кинотеатра, чем когда они находились в библиотеках или художественных галереях.
Отношение официальных властей к джазу ясно показывало ту степень, до которой идеология культуры использовалась для формирования всей культурной среды. С начала 1930-х годов к джазу в Советском Союзе относились как к форме культурного саботажа и как к танцам, к которым он побуждал, являясь по своему характеру буржуазным и дегенеративным музыкальным направлением.
Поскольку джаз совершенно очевидно пользовался широкой популярностью, были организованы государственные джаз-оркестры, которым было позволено исполнять только спокойные танцевальные номера или мелодии, основанные на русских народных традициях. После 1945 года ассоциация джаза с американским врагом в холодной войне привела к еще большим ограничениям, так что в 1949 году производство и продажа саксофонов были вовсе запрещены107. Еще хуже джазу пришлось в гитлеровской Германии, где его считали, вопреки очевидной популярности, наряду с популярными танцами, такими как танго и чарльстон, расово дегенеративной «негритянской музыкой», совершенно чуждой германскому музыкальному вкусу. В 1935 году его запретили передавать по радио и во многих общественных местах, однако его вымаранная танцевальная версия была разрешена, в этом варианте использовались скрипки и виолончель вместо саксофона, и в такой версии больше звучала мелодичная музыка, а не диссонирующие мелодии и «провокационные ритмы»108. Посредством музыкальных конкурсов усилия властей направлялись на то, чтобы создать подчеркнуто Германский оркестр танцевальной музыки, который бы участвовал в организации сентиментальных и красочных развлечений в немецком стиле, поэтому в 1942 году Геббельс основал Германский танцевальный и развлекательный оркестр для исполнения разрешенной музыки на радио109. В условиях обеих диктатур слушать или исполнять аутентичный, диссонирующий, синкопированный джаз фактически означало совершать акт политического неповиновения.
