Мобилизационные приоритеты обоих режимов гарантировали, что их население будет готовиться в мирное время для того, чтобы соответствовать требованиям будущей войны. Школьные учителя в Германии получили инструкции ставить оценки за «уверенность в себе, воинственность и готовность к действию». «Руководство для физического образования», изданное в октябре 1937 года министром образования, требовало, чтобы все мальчики имели по часу времени каждый день для «поддержания здоровья» и тем самым могли готовиться к военной службе77. В 1920-х годах советские лидеры строили революционное общество, которое не делало различий между образованием, направленным на овладение навыками работы и необходимым для защиты революции. «Чем больше знаний и навыков получит рабочая или крестьянская молодежь в школе, тем лучшую допризывную подготовку они получат… тем лучше молодые бойцы Красной Армии… будут исполнять свое солдатское призвание»78. Оба режима рассчитывали на то, что дисциплина и преданность, привитая партией и ее многочисленными объединениями, приведут к установлению тех ценностей, которые можно будет использовать для защиты революционного государства или завоевания жизненного пространства и ведения войны ради возмездия. Война воспринималась как всеобщая гражданская повинность, точно так же политическая или партийная ответственность приравнивалась к военной повинности. На XVII съезде партии в 1934 году Лазарь Каганович говорил, что коммунисты являются «армией революционных бойцов»79. Такой взгляд на политическую армию поднимал фундаментальные вопросы о природе взаимоотношений между вооруженными силами и обществом в условиях милитаризованной диктатуры.
В 1933 году, вскоре после того, как Гитлер стал канцлером, полковник Вальтер фон Рейхенау победно возвестил, что «никогда прежде вооруженные силы не были более идентичны государству, как сегодня»80. Хотя не все в германской армии разделяли это мнение, существовала широко распространенная надежда на то, что вооруженные силы смогут вернуть то место, которое они занимали в кайзеровской империи и которое, согласно обобщающей оценке генерала Курта фон Шлейхера, сделанной им за несколько лет до этого, можно было охарактеризовать как исключительное, определяющее в сфере внешней и внутренней политики81. Гитлер потакал этим ожиданиям, объявив, что вооруженные силы являются одним из двух «столпов государства» наряду с партией. Когда двухмиллионная группировка СА был обезглавлена убийством Эрнста Рема и других лидеров СА в июне 1934 года, армия была готова поддержать своего нового лидера против его же собственных радикальных сторонников. И все в тот же день, когда Рем был арестован, снайпер СС застрелил и Шлейхера. Это убийство ознаменовало постепенное изменение во взаимоотношениях между новым режимом и его вооруженными силами, которые завершились почти полным подчинением вооруженных сил диктатуре.
Обстоятельства, сложившиеся в Совестком Союзе, с самого начала требовали более тесной связи между армией и политикой. Вооруженные силы, основанные как военное крыло пролетарской революции, подчинялись, как и остальная часть советского общества, политической воле революционного авангарда – партии. Когда в 1929 году был опубликован первый полный Полевой устав Красной Армии, в него был включен политический аппарат наряду с военным командованием для того, чтобы гарантировать и усилить «боевую готовность Красной Армии как вооруженной опоры диктатуры пролетариата»82. Некоторые большевики с самого начала хотели заменить армию народной милицией, составленной из рабочих и крестьян. Партийные лидеры отклонили эту идею, однако проблема продолжала волновать умы партийцев вплоть до 1924 года, когда аргументы в пользу истинно социалистической милиции («истинно рабоче-крестьянская демократизация», как ее описывал Троцкий, «глубоко укоренилась и вооружилась винтовкой и саблей…») были отвергнуты, в пользу смешанной системы, согласно которой армия состояла из кадровых и территориальных частей83.
