Коммунистическая партия в Советском Союзе тоже усилила надзор над армией в период после чисток. 8 мая 1937 года, когда несчастный Тухачевский был вынужден дать показания под пытками, Сталин утвердил возвращение политических комиссаров во все воинские части масштабом больше дивизии. В августе 1937 года во главе ПУРа был поставлен стойкий сталинист Лев Мехлис, редактор «Правды» и член сталинского партийного секретариата в 1920-х годах. Грубый пропагандист, человек огромной энергии, лишенный жалости, Мехлис видел свою миссию в «большевизации» армии. Вскоре политические офицеры появились даже в самых немногочисленных воинских подразделениях. Примерно 73 % новой волны политических комиссаров не имели военного образования. Военные командиры теперь обнаружили, что каждый их приказ изучается и обычно дополняется подписью политического комиссара. В течение 1939 и 1940 годов чистки продолжались, хотя и в меньших масштабах, но всем офицерам было известно, что партия и аппарат службы безопасности восстановили и свою политическую хватку в вооруженных силах и действуют с той же беспощадностью, как и во время гражданской войны124.
Двумя победителями, выигравшими от чисток в их армиях, были Гитлер и Сталин. Оба избавились от возможных угроз их диктатурам, исходивших от одного звена в каждой из систем, потенциально способного захватить власть, и оба поставили свои вооруженные силы под контроль партии и ее руководства. Два панегирика, сочиненные в конце 1930 годов, один в честь дня рождения Гитлера в апреле 1938 года, другой – в честь шестидесятилетия Сталина в декабре 1939 года, демонстрируют ту степень, до которой культ личности стал отражением военных претензий двух диктаторов. Гитлера превозносили как политического и военного гения, «духовного созидателя и вдохновителя» возрождения германской военной мощи: «В своих неизмеримых трудах по укреплению военной силы рейха, в своих заботах об обороне страны и ее вооруженных сил… он стоит как настоящий солдат-вождь своего народа!»125 В газете «Правда» Ворошилов описывает имя Сталина как «синоним Красной Армии». Затем он продолжает: «Вооруженная защита победоносного социализма, развитие Красной Армии Советского Союза, ее истории, ее силы и мощи, ее твердых стальных рядов… все неразрывно связано с именем Сталина»126. К концу 1930-х годов оба государства стали главными военными державами, и диктаторы действовали так, чтобы воспрепятствовать чрезмерному расширению военного истеблишмента из-за раздувания политических претензий вооруженных сил, на которых эта власть в конечном итоге зижделась. Логика диктатур, в особенности тех систем, где широкая милитаризация общества была навязана гражданской политической партией, а не вооруженными силами, должна была наделить диктаторов исключительной военной ответственностью и построить армию в одну линию с политической революцией.
Это в конечном итоге преподало опасный урок мировой истории. Оба диктатора в конце 1930-х годов имели в своем распоряжении средства для конфронтации в гражданской войне, на которой их диктатура основывалась: коммунизм – против буржуазного империализма, национал-социализм – против иудо-большевизма. Язык и метафоры насилия и войны были в конечном итоге мобилизованы для конфликта исключительного масштаба и жестокости, разразившегося между двумя государствами. Оба диктатора считали это соперничество исторически неизбежным. Хотя Сталин хотел всеми силами избежать его, однако эта перспектива становилась все ближе по мере устранения всех реальных препятствий на пути доминирования Гитлера в военной политике, а также в силу огромной военной мощи, оказавшейся в распоряжении диктатора. Гитлер хотел использовать эту мощь для борьбы с другими государствами. «Он просто не мог понять солдата, боявшегося войны», – писал его адъютант в своем дневнике127. В 1930-х годах Сталин сделал все, что мог, для того, чтобы гарантировать, что Советский Союз сможет ответить на любую угрозу своим собственным насилием. Перевооружение и милитаризация политики затушевали факт, что насилие было центральной чертой обеих систем. Насильственный политический словарь и насильственные политические решения были определяющими чертами двух революционных систем, которые являлись прямыми или косвенными детищами войны. Подъем или падение обеих систем, в конце концов, зависели от того, какие в их распоряжении были возможности вести Вторую мировую войну с большим успехом, чем это им удавалось делать в ходе Первой мировой.
