Все по очереди – в соответствии с русской традицией, ставшей традицией советской, – произносили тосты. Затем Сталин достал граммофон и, не спрашивая мнения своих гостей, начал ставить одну за другой свои любимые пластинки. Никто ему не возражал, и все присутствующие пустились в пляс. Все еще помня кавказские обычаи, Сталин подзадоривал мужчин брать дам и кружиться. Потом кавказцы стали петь унылые песни, и Сталин присоединялся к ним своим тенором. Действительно ли он пребывал с таком радостном настроении? Мария Сванидзе, описывая в своем дневнике этот вечер, ставший для нее незабываемым, сообщает, что она заметила в выражении его лица грусть, замаскированную показной веселостью, и что его поведение в этот вечер было более обходительным и человеколюбивым, чем обычно: «До Надиной смерти он был неприступный, мраморный герой, а теперь он потрясает своими поступками, я бы сказала, даже слишком обывательски человеческими».
Серго Орджоникидзе прочел вслух написанные им стихи, которые он посвятил памяти Кирова. Все слушали их со слезами на глазах. После минуты-другой сосредоточенного молчания присутствующие снова начали произносить тосты. Сталин тоже поднял бокал и провозгласил тост в честь своей умершей жены: «Разрешите выпить за Надю». Последовала еще одна минута молчания. Все поднялись со своих стульев и подошли к Сталину. Анна и Мария нежно обняли его. Выражение его лица было взволнованным. Второй свой тост он провозгласил за Сашико – грузинскую родственницу, вырастившую его сына Яшу. Подойдя к ней, он сказал: «Вы ее не знаете, а я знаю хорошо. В подпольное время ради сестры – я был первый раз женат на грузинке, ее сестре – она помогала нам»[276].
Сталин и в самом деле всегда испытывал к Сашико чувство благодарности, и хотя ее надоедливое присутствие было для него обременительным, он всегда принимал ее у себя, когда она приезжала в Москву. Сашико умерла несколько лет спустя от рака. Ее сестру Марико тоже ждала трагическая судьба.
После смерти жены Сталина заниматься их детьми стало уже некому, кроме него самого. Но как можно успевать заниматься своими детьми, если ты –
Дети жили в квартире в Кремле, и Сталин старался видеться с ними так часто, как это только было возможно, во время обеда и ужина, прежде чем уехать ночевать на дачу. Именно в этот период у него складываются особенно близкие отношения с дочерью. Когда он, как уже частенько бывало, уезжал в Сочи, он регулярно писал ей оттуда письма, в которых чувствовалось его исключительно нежное отношение к ней: «Здравствуй, моя воробушка! Не обижайся на меня, что не сразу ответил. Я был очень занят. Я жив, здоров, чувствую себя хорошо. Целую мою воробушку крепко-накрепко»[277]. А еще: «Милая Сетанка! Получил твое письмо от 25/IX. Спасибо тебе, что папочку не забываешь. Я живу неплохо, здоров, но скучаю без тебя. Гранаты и персики получила? Пришлю еще, если прикажешь. Скажи Васе, чтобы он тоже писал мне письма. Ну, до свидания. Целую крепко. Твой папочка»[278].
Между ними началась своего рода игра: она была «хозяйкой», а он – ее «секретарем», которому она отдавала «приказы». Сталин, в частности, написал ей из Сочи: «За письмо спасибо, моя Сетаночка. Посылаю персики, пятьдесят штук тебе, пятьдесят – Васе. Если еще нужно тебе персиков и других фруктов, напиши, пришлю. Целую». Девочка полностью вошла в роль «хозяйки». Она написала как-то раз своему отцу: «Тов. И. В. Сталину, секретарю N 1. Приказ N 4. Приказываю тебе взять меня с собой. Подпись: Сетанка-хозяйка». Отец ответил: «Покоряюсь. И. Сталин» (письмо от 21 октября 1934 года)[279].
