Семью оставили в городе под наблюдением полиции. С Троцким обошлись суровее. Его подозревали в крайней мере, англичане так обосновывали свои действия. Поэтому Льва Давидовича отправили в лагерь немецких военнопленных в городе Амхерст. Тут сидели экипажи немецких судов, а также «коллеги» Троцкого – то есть те, кого подозревали в связях с противником.
«Только на другой день утром комендант лагеря полковник Моррис в ответ на наши непрерывные домогательства и протесты официально изложил нам причины нашего ареста: „Вы опасны для нынешнего русского правительства“, – заявил он нам кратко: полковник не был красноречив, притом лицо его имело подозрительно возбужденный характер уже с утра. „Но ведь нью-йоркские агенты русского правительства выдали нам проходные свидетельства в Россию, и, наконец, заботу о русском правительстве нужно предоставить ему самому!“ Полковник Моррис подумал, пожевал челюстями и присовокупил: „Вы опасны для союзников вообще“. Никаких документов о задержании нам не предъявлялось. От себя лично полковник присовокупил, что, как политические эмигранты, которым, очевидно, недаром же пришлось покинуть собственную страну, мы не должны удивляться тому, что с нами сейчас происходит. Русская революция для этого человека не существовала. Мы попытались объяснить ему, что царские министры, превратившие нас в свое время в политических эмигрантов, сами сейчас сидят в тюрьме, поскольку не успели эмигрировать. Но это было слишком сложно для господина полковника, который сделал свою карьеру в английских колониях и на войне с бурами. Так как я разговаривал с ним без должной почтительности, то он прорычал за моей спиною: „Попался бы он мне на южноафриканском побережье…“ Это вообще была его любимая поговорка».
Условия, в которых очутился Троцкий, были отнюдь не комфортабельными.
