Сталин против Зиновьева полностью

К приезду курьера с твоим проектом заявления – мой проект был уже готов. Прочтя твое заявление, я свой [проект] немного смягчил: выкинул фразу о том, что Каменев, по-видимому, забыл, что свою политическую деятельность после Февральской революции он начал с телеграммы великому князю Михаилу.

Относительно Зиновьева у меня был большой зуд включить в заявление упоминание о моем разговоре с ним, когда он после июльских событий [1917 г.] (подавления третьеиюльской попытки совершения переворота большевиками. – С.В.) сидел в “бесте”. У меня было тогда с ним свидание по его просьбе. (подчеркивание Рыкова. – С.В.). Он это аргументировал главным образом тем, что необходимо спасти легальность партии, и опасениями, что наша партия, загнанная в подполье, будет разбита.

Письмо от Гриши с приглашением на это свидание у меня есть, но о главном своем предложении он там умолчал (Зиновьев перестраховался, зная, что компромат на него “товарищ” по партии обязательно сохранит. – С.В.). Меня это предложение так поразило своей неуместностью, что я его даже не ставил нигде на обсуждение. Отсутствие искренности вошло у этих людей (Зиновьев, Каменев, Троцкий, Крупская) в такую систему, что я боюсь, что Гриша теперь будет трусливо отказываться от этого разговора, от своего предложения вступить в правительство Керенского и от моего категорического отказа его в этом поддержать. Ведь он теперь хочет во что бы то ни стало казаться “левым” и “стопроцентным” ленинцем.

С Каменевым же была целая серия падений: 1) телеграмма Михаилу; 2) то, о чем писал В[ячеслав] М[ихайлович]; 3) Октябрь; 4) его поездка в качестве посла в Лондон; 5) его судебный процесс. Вероятно, я кое-что еще забыл. Теперь эти люди имеют наглость утверждать, что я был дальше их от партии и от Ленина. Утверждение это – не что иное, как гнусность. Ей-богу, телеграммы Михаилу я даже во сне никогда бы не мог послать!

К твоему проекту у меня поправок нет. Очень тебя прошу мой проект прочесть и где нужно исправить. Меня о своих поправках к моему проекту не извещай, чтобы не задерживать рассылки. […]

Коба, письмо это личное, и то, что я написал в нем о Каменеве и Зиновьеве, писал только тебе.

А.И. Рыков

P.S. Заявлений Троцкого и Крупской у меня здесь нет. Благодаря этой случайности я о них ни слова не сказал, но у тебя сказано все, что нужно.

Алексей»[932].

В данном письме Рыкова, на котором генсек сделал помету: «В мой архив. Ст»[933], было сказано даже больше, чем следовало. Оставляя в покое мифическую телеграмму Каменева Михаилу Романову, о которой Лев Борисович расскажет сам, мы должны сделать несколько замечаний и предположений. Молотов отрастил зуб на Каменева весной 1918 г. – одновременно со Шляпниковым и Залуцким. Упоминать об этом не следовало, поскольку помимо Каменева Шляпникова со товарищи «подвинул» и Сталин. Правда, он, будучи «дозировщиком» (выражение Каменева), в отличие от Льва Борисовича, действовал, как и всегда, осторожно, а потому формальных оснований для обвинений его в соглашательстве не было.

Большевистская попытка военного переворота была предпринята 3 июля 1917 г. руководством «Военки» (Военной организации при ЦК (большевиков) и ПК (большевиков) РСДРП) фактически вопреки позиции Ленина, который понимал, что брать власть пока рано. Зиновьев всегда мог заявить, что инициатива переговоров о включении большевиков во Временное правительство принадлежала Ленину. И вовсе не факт, что Ленин действительно не дал поручение Зиновьеву «позондировать почву» на предмет возвращения большевистской партии к легальной работе.

Тем более, что пребывание партии на нелегальном положении было выгодно только одному человеку в ЦК (большевиков) РСДРП – Свердлову, который и отправил вождя партии в его последнее подполье. В этом случае Зиновьев действительно назначил Рыкову «свидание», убедился, что на соглашательство никто не пойдет, рассказал о беседе Ленину, после чего вопрос был снят с повестки дня.