Высылку организовали через голову председателя ОГПУ. В.Р. Менжинский признался Л.П. Серебрякову: «…он, несмотря на то, что является руководителем ГПУ, не имеет ни малейшего влияния на весь ход кампании ни в смысле переговоров, ни в смысле как [высылать] и куда. Надо полагать, что он теперь уже скоро уйдет…»[1313] Прогноз оправдался лишь отчасти, поскольку Менжинский занимал пост руководителя органов государственной безопасности СССР до конца своих дней (он скончался в 1934 году. –
Именно Г.Г. Ягода направил 12 января членам Политбюро ЦК ВКП(б) следующую записку: «Сейчас ОГПУ предложило Троцкому явиться в ОГПУ для получения назначения в Алма-Ату, он заявил, что в ОГПУ не явлюсь, знаю, что Вы меня ссылаете на 3 года, обязуюсь уехать через 7 дней, то есть 19/I, в чем и дал расписку. Считаю, что при такой записке явка его к нам не обязательна, срок сократить до понедельника, то есть до 16/I – [19] 28 г.»[1315]. Из данного заявления Льва Давидовича и партийное, и чекистское руководство не могло не сделать вывод о наличии в рядах органов государственной безопасности «агентов» Троцкого. Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) первым указал на записке: «За предложение ОГПУ.И. Сталин». Далее члены ПБ расписались: «За. Ворошилов», «Согласен. Н. Бухарин», «Согласен. М. Томский, В. Куйбышев», «За. А.И. Рыков, Я. Рудзутак». Со своим особым мнением, как водится, выполз никаких ключевых решений не принимавший председатель ЦИК СССР и ВЦИК: «Предлагаю дать Троцкому право выехать 19/I. Калинин»[1316]. Как водится, «всесоюзного старосту» никто из товарищей по Политбюро ЦК ВКП(б) услышать не пожелал. Не исключено, что напрасно, поскольку Л.Д. Троцкий, получивший меньшую отсрочку, чем он запросил, устроил из своей высылки настоящий политический спектакль – с прологом, содержательной основной частью и мемуарным эпилогом. Впрочем, не исключено и иное: воспрянув духом в случае удовлетворения всех его требований, Троцкий мог стать еще менее сговорчивым.
По свидетельству Виктора Сержа, Троцкий жил на улице Грановского в квартире у Александра Георгиевича Белобородова – старого большевика из уральцев Свердлова, когда-то входившего в ЦК и его Оргбюро. Троцкисты «днем и ночью следили за улицей и домом, сами находясь под наблюдением у агентов ГПУ»[1317]. Разговор вращался главным образом вокруг организации международной коммунистической оппозиции Сталину, деятельность которой «…нужно было любой ценой расширить и систематизировать»[1318].
Дочь Ивара Смилги вспоминала в 2013 г., как накануне депортации «…Лев Давыдович позвонил маме и сказал:
– Надежда Васильевна, приведите девочек попрощаться»[1319].
«Когда мы к нему пришли, в квартире было много народу, обстановка была очень тревожная и накаленная, – указала Татьяна Иваровна. – По квартире металась собака Льва Давыдовича Майка – охотничий пойнтер. Он, видимо, понимал, что прощается со всеми нами навсегда»[1320].
Опальный вождь, чьи мемуары и без того не отличаются точностью передачи фактов, не нашел ничего лучше, нежели сразу заявить: «О высылке в Центральную Азию приведу целиком рассказ жены»[1321]. В советское время такой источник информации называли «ОБС (Одна баба сказала)», или в более литературном варианте – «ОГГ (Одна гражданка говорила)». Собственно, любые вольности, а они, как мы увидим, найдутся в тексте «супруги», можно было списать на неточность передачи информации.
В дневнике Н.И. Седовой было, в передаче Л.Д. Троцкого, записано: «16 января 1928 г., с утра упаковка вещей. У меня повышена температура, кружится голова от жара и слабости – в хаосе только что перевезенных из Кремля вещей и вещей, которые укладываются для отправки с нами. Затор мебели, ящиков, белья, книг и бесконечных посетителей-друзей, приходивших проститься. Ф.А. Гетье, наш врач и друг, наивно советовал отсрочить отъезд ввиду моей простуды. Он себе неясно представлял, что означает наша поездка и что значит теперь отсрочка.
