Сталин пересмотрел прежнюю оценку узким руководством роли ядерного оружия, вернулся к первоначальной, оптимистической, выраженной в первом советском комментарии, данном журналом «Новое время». «Я не считаю, — отметил Сталин, — атомную бомбу такой серьезной силой, какой склонны ее считать некоторые политические деятели. Атомные бомбы предназначены для устрашения слабонервных, но они не могут решать судьбы войны, так как для этого совершенно недостаточно атомных бомб… Конечно, — признал Сталин, — монопольное владение секретом атомной бомбы создает угрозу, но против этого существуют по крайней мере два средства: а) монопольное владение атомной бомбой не может продолжаться долго; б) применение атомной бомбы будет запрещено». Он сделал именно такое заявление только потому, что уже твердо знал — советские ученые создают собственное ядерное оружие, но, так как на это уйдет немало времени, пока не следует поддаваться атомному шантажу, а доказывать, что на Советский Союз он повлиять не может.
Наконец, в том же интервью Сталин продемонстрировал, но до предела кратко, без излюбленных им обоснований, готовность в будущем вернуться к своему прежнему, 1938 г., суждению о невозможности построения коммунизма в условиях капиталистического окружения. Пока весьма уклончиво согласился с Вертом: «коммунизм в одной стране вполне возможен, особенно в такой стране, как Советский Союз»[3]. Далеко не случайно употребил слово «возможен», исключив тем самым любую определенность, категоричность, обязательность. Сталин оставил за собой право в будущем вернуться к такому прогнозу, подтвердить или опровергнуть его в зависимости от обстоятельств или политических требований.
Не улучшилось осенью 1946 г. и внутриполитическое положение. Хотя с окончания войны миновало более года, в Прибалтике и западных областях Украины не ослабевало вооруженное сопротивление националистов-сепаратистов. Действовали они, сея страх и смерть, создавая безысходность для мирного, пытавшегося оставаться нейтральным населения, не только небольшими, разрозненными отрядами и группами, но и крупными, координировавшими свои операции соединениями, как, например, Украинская повстанческая армия.
Трагические последствия жесточайшей засухи усугубились затяжными дождями в Сибири во время жатвы. Они привели к давно забытому, страшному результату — голоду, исключавшему даже мысль об обещаной отмене карточной системы. Кроме того, в ущерб собственному положению приходилось выполнять обязательство о поставках зерна во Францию, принятое довольно безрассудно в самом начале апреля[4]. Следовало, в силу политической необходимости, помогать продовольствием, одновременно соглашаясь на сокращение репараций, также пострадавшим от невиданной засухи Румынии и Венгрии. Да еще обеспечивать устойчивое, самое высокое по стране потребление продуктов питания для Эстонии, Латвии, Литвы, чтобы такой мерой предотвратить возможный взрыв недовольства всего населения республик, который могли спровоцировать националисты.
Сталину уже должно было стать ясным: в одиночку, как он намеревался поначалу, сразу после выздоровления, разрешить отнюдь не сокращавшиеся проблемы он не может при всем желании, но и оставлять своим преемникам такое наследие нельзя. И потому ему пришлось вернуться к прежней форме управления, организации власти, то есть к старому механизму принятия решений по кардинальным вопросам общегосударственного характера. Восстановить все то, что чуть менее года назад он сам решительно отверг, попытавшись заменить узкое руководство более покладистым ПБ. Слишком уж слабыми были те, кто составлял большинство в ПБ, кто готов был без размышлений, без тени сомнения поддержать любое предложение, лишь бы его внес вождь. И Андреев, и Ворошилов, и Каганович, и Шверник, даже Жданов, позволивший себе оказаться в ложном положении при конфликте с Кузнецовым, согласившийся на уничижительную роль «хулиганствующего разъяснителя» противных его духу, навязанных ему постановлений, — все они, даже если бы и попытались, не могли помочь в поисках наиболее оптимального курса, который вывел бы страну из тупика.
Помимо вышеназванного, необходимость прекратить становившееся опасным для всех личное соперничество в узком руководстве привела его членов к осознанию насущной важности перемен, возвращению к испытанной и уже оправдавшей себя в недавнем прошлом системе. 3 октября 1946 г. по предложению Сталина было принято решение, формально записанное как пункт 94 протокола № 55 заседания ПБ. Оно гласило:
«1. Поручить Комиссии по внешнеполитическим делам Политбюро (шестерка) заниматься впредь, наряду с вопросами внешнеполитического характера, также вопросами внутреннего строительства, внутренней политики.
2. Пополнить состав шестерки председателем Госплана СССР тов. Вознесенским и впредь шестерку именовать семеркой»[5].
