И все же целью такого наступления оказалась не столько партия вообще, сколько один из членов «восьмерки» Жданов. Он страдал серьезной болезнью сердца, заставившей его находиться в санатории два решающих месяца — с 1 декабря 1946 г. по 25 января 1947 г. Постепенное отстранение Жданова от власти началось в соответствии со сложившейся успешной практикой — с устранения сначала всех тех, на кого он опирался или мог опереться. В декабре 1946 — феврале 1947 гг. Г.Ф. Александров был лишен двух наиболее сильных из его четырех заместителей: К.С. Кузакова, назначенного заместителем министра кинематографии СССР, и М.Т. Иовчука, утвержденного секретарем по пропаганде ЦК КП(б) Белоруссии[16].
В конце февраля та же участь постигла и Управление по проверке партийных органов. Его начальника, секретаря ЦК ВКП(б) Н.С. Патоличева, направили поначалу секретарем по сельскому хозяйству ЦК Компартии Украины, а шесть месяцев спустя понизили еще раз, сделав секретарем Ростовского обкома. Один из его двух заместителей, будущий министр госбезопасности С.Д. Игнатьев, стал секретарем по сельскому хозяйству в Минске, а один из трех инспекторов управления Н.И. Гусаров — также в Минске, но уже первым секретарем ЦК Компартии Белоруссии[17].
Расправа с УПиА, ведомством Жданова, и с Управлением по проверке партийных органов, заполненным выдвиженцами Маленкова, явилась превентивным ударом А.А. Кузнецова, соперника отнюдь не Молотова и Маленкова, впервые выступившего с поднятым забралом, человека, поверившего заверениям Сталина сделать его своим преемником по партийной ветви власти, а потому и претендовавшего на место Жданова, на реальное положение второго секретаря, члена «восьмерки», уже сейчас.
…Возвращение Молотова на роль второго человека в государстве свидетельствовало, помимо прочего, еще и о том предпочтении, которое следовало отдавать внешнеполитическим вопросам, говорило о явном намерении узкого руководства воспользоваться не только опытом, но и связями, установленными лично Вячеславом Михайловичем за годы войны, а его новыми заместителями — совсем недавно. Необходимо было использовать все возможное, чтобы попытаться как-то восстановить рушившиеся отношения с Вашингтоном и Лондоном, однако именно на международной арене Кремль ожидали самые ощутимые неудачи.
12 марта 1947 г. в час пополудни Трумэн выступил в зале заседаний палаты представителей конгресса США, где присутствовали и сенаторы, с программной речью. Он сослался на некую коммунистическую опасность, нависшую над Грецией и Турцией. Правда, не уточнил, что в Греции гражданскую войну при поддержке британских войск ведут монархисты против республиканцев, одновременно являвшихся и коммунистами. Не сказал, что правительство Великобритании на днях подтвердило, что не позднее 1 апреля выведет свои воинские части из-за отсутствия средств, бросив Грецию на произвол судьбы. Умолчал Трумэн и о том, что Турция вообще не испытывает реального, действенного давления со стороны Советского Союза, а просто при молчаливой поддержке Вашингтона и Лондона отказывается пересматривать режим мореплавания в Черноморских проливах, то есть не делает того, на чем сам же он, Трумэн, открыто настаивал еще в июле 1945 г. в Потсдаме вместе со Сталиным.
Обойдя все эти щекотливые детали, президент ограничился эмоциями и риторикой, фактически повторил, только с другим конкретным предложением, фултоновскую речь Черчилля. Он призвал конгресс одобрить просимые им ассигнования: 250 млн. долларов на военную помощь Греции и 150 млн. — Турции. Сделать это следовало во имя интересов «свободных народов», поддержка которых отныне становится основной целью внешней политики Соединенных Штатов. Конгресс поддержал предложение, почти сразу же названное «доктриной Трумэна»[18].
Сообщение из Вашингтона о содержании речи президента США должно было быть воспринято в Кремле как гром среди ясного неба, но реакция узкого руководства все же оказалась довольно спокойной, не привела немедленно к открытой конфронтации и каким-либо резким действиям политического или идеологического характера, означавшим бы начало «холодной войны» — во всяком случае, со стороны Советского Союза. Привело всего лишь полунаучный скандал — «дело КР», не породившее, как то бывало в 30-е годы, всплеска массовых репрессий, но все же собравшее свою жатву жертв.
