Для разрешения кризисной ситуации Сталин потребовал незамедлительно созвать совещание трех заинтересованных сторон — югославской, болгарской и советской. Встреча на высшем уровне открылась в Москве 10 февраля 1948 г. СССР на ней представляли Сталин, Молотов, Маленков, Жданов, Суслов и Зорин; Болгарию — Димитров, Коларов и Костов; Югославию — Кардель, Бакарич, Джилас и Попович.
На совещании Сталин не выступил, предоставив сделать это Молотову. Лишь время от времени, прерывая ораторов, он бросал короткие реплики, предельно эмоциональные, резкие, даже злые. Но именно они и позволяют понять тогдашнее состояние Иосифа Виссарионовича, не скрываемый им — ведь вокруг только свои — страх, смертельную боязнь того, чем рано или поздно может обернуться созданная им самим с огромным трудом блоковая система, призванная надежно обеспечить безопасность СССР, к чему могут привести непродуманные, несогласованные не действия, а всего лишь заявления Белграда и Софии, как оценит их Запад, сознательно истолковывающий все в соответствии с собственными надуманными представлениями о заведомой «агрессивности» Москвы.
Позволяют эти реплики установить и другое. Сталин был уверен: в накалившейся до предела международной обстановке даже выражение намерений может неожиданно послужить поводом для локального поначалу балканского конфликта. Ну а тот неизбежно перерастет в третью мировую войну, втянет и США — в соответствии с доктриной Трумэна, и СССР — как союзника Югославии, что приведет к самым нежелательным послесловием, ибо Москва, не обладая ни атомными бомбами, ни дальними бомбардировщиками, обязательно потерпит сокрушительное поражение.
Потому-то Сталин и пытался втолковать Димитрову существенную разницу между его былым партийным постом и нынешней должностью главы правительства Болгарии с высочайшей ответственностью за судьбу не только своей страны, но и всех государств, связанных с нею союзами о взаимопомощи, особенно Советского Союза. «Вы хотели удивить мир, — ехидно заметил Иосиф Виссарионович, — как будто вы все еще секретарь Коминтерна». А потом стал внушать высоким гостям: «Все, что Димитров говорит, что говорит Тито, за границей воспринимается как сказанное с нашего ведома». А еще позже, прервав Молотова, зачитывавшего текст одного из пунктов югославо-болгарского соглашения, Сталин прямо заявил: «Но ведь это превентивная война…» И, не смущаясь откровенной поучительности, добавил: «Это самый обычный комсомольский выпад. Это обычная громкая фраза, которая только дает пищу врагам»[31]. Он явно подразумевал отсутствие у Димитрова и Тито государственной мудрости.
Встреча завершилась на следующий день подписанием СССР с Югославией и Болгарией порознь соглашений о консультациях по внешнеполитическим вопросам. Однако ни сама встреча, ни появившиеся как ее результат документы не устранили серьезных опасений Кремля в непредсказуемости последствий происшедшего. Необходимо было искать способ, который твердо убедил бы Запад — Вашингтон и Лондон — в истинных, миролюбивых намерениях Советского Союза. Единственным же средством для этого могло стать дезавуирование подписанного в Евксинограде соглашения либо обоими его создателями, либо хотя бы одной стороной, но при обязательном отстранении от него Москвы и непременном согласии на то Тито или Димитрова.
Георгий Димитров уже на совещании выразил полную готовность отречься от своих прежних заявлений и замыслов. Позиция же Иосипа Броз Тито пока оставалась неясной прежде всего из-за его непонятного отказа приехать в Москву, и прояснилась только 1 марта, когда расширенное заседание ПБ КПЮ в своем решении зафиксировало особое мнение по поводу происшедшего: «В последнее время отношения между Югославией и СССР зашли в тупик»[32]. Получив информацию об этом, узкое руководство попыталось использовать привычный способ жесткого давления. Как первое более чем серьезное предупреждение, 18 марта из Югославии были отозваны советские советники, экономические и военные, и практически одновременно, уже 27 марта, Молотов и Сталин (именно в такой последовательности и далеко не случайно стояли их подписи) специальным письмом выразили руководству Югославии политическое недоверие, сознательно преувеличенно обвинили его в ревизионизме и оппортунизме. Это грубое по форме и тону послание, без сомнения, придало драматический характер всем последующим событиям, явно спровоцировало их.
