Получив надежную поддержку мощного восточного соседа, узкое руководство наконец ответило на брошенный ему бывшими союзниками вызов — подчеркнутое пренебрежение интересами СССР, даже его скромной просьбой — не торопиться с созданием западногерманского государства.
Еще 23 мая, в день открытия, как оказалось, последней сессии СМИД, призванной способствовать быстрейшему коллективному решению германской проблемы, с согласия США, Великобритании и Франции представители всех земель трех оккупационных зон приняли конституцию Федеративной Республики Германии. 14 августа там были проведены выборы в бундестаг — парламент новой страны, 12 сентября избран президент Хейс, а три дня спустя и канцлер — Конрад Аденауэр, незамедлительно сформировавший правительство ФРГ. Даже через шестнадцать лет в своих «Воспоминаниях» Аденауэр продолжал весьма своеобразно оправдывать такие действия, нарушившие Ялтинские и Потсдамские соглашения. «Я считал, — писал уже экс-канцлер, — что противоречия между Советской Россией и народами свободного мира будут непрерывно обостряться. Окрепшая Западная Европа становилась жизненно важным фактором и для США. Без Германии она была немыслима»[11].
Теперь у Кремля руки оказались развязанными. Он сделал все возможное для подготовки мирного договора с Германией, ее объединения, превращения в демилитаризированную, нейтральную и демократическую страну. Мог со спокойной совестью пойти на ответную меру — также создать, но уже под своей эгидой, второе германское государство. И сделал это.
7 октября в Берлине на своей девятой сессии Немецкий народный совет, изначально чисто консультативный орган, объявил о своем преобразовании во временную Народную палату, парламент одновременно провозглашенной Германской Демократической Республики. Свои же цели, не расходившиеся с позицией Москвы даже в мелочах, он выразил в принятом «манифесте»: восстановление единства Германии «путем устранения сепаратного западногерманского государства, отмены рурского статута, отмены автономии Саара и путем образования общегерманского правительства Германской Демократической Республики; быстрейшее заключение справедливого мирного договора с Германией; отвод всех оккупационных войск из Германии»[12]. В тот же день Отто Гротеволю (Социалистическая единая партия Германии) поручили сформировать правительство ГДР. 10 октября Советский Союз передал ему функции управления зоной, ранее принадлежавшие Советской военной администрации, преобразованной незамедлительно в Советскую контрольную комиссию. 11 октября ГДР обрела и своего президента — Вильгельма Пика.
Однако дальнейшее следование жесткому внешнеполитическому курсу не рассматривалось всеми членами узкого руководства как единственно возможное решение. Во всяком случае, один из «семерки», Маленков, вскоре выразил мнение о назревшей необходимости отказаться от конфронтации и начать разрядку. Судить об этом позволяет его вариант порученного ему ПБ доклада на торжественном заседании, посвященном 32-й годовщине Октябрьской революции. В тексте Маленкова содержался следующий, безжалостно вычеркнутый Сталиным абзац:
«За последнее время в лагере противников мира явно замечаются признаки тревоги и беспокойства. Они видят, что их курс на военную авантюру провалился. Убедившись, что с монополией на атомную бомбу покончено, они проявляют все больше нервозности. Всякого рода крупные и мелкие провокации в отношении Советского Союза и стран народной демократии, к которым прибегают незадачливые политики из лагеря поджигателей войны, свидетельствуют лишь о стремлении скрыть свою тревогу и беспокойство. Быть может, некоторые из них готовы отступить от злополучного курса на военную авантюру. Но они не хотят сделать это честно и прямо. Они хотят отступить с барабанным боем, боясь, чтобы их не обвинили в панике. Если дело обстоит так, то из сочувствия к престижу таких деятелей мы заявляем, что, несмотря на барабанный бой, производимый ими, мы готовы приветствовать всякого политика, который одумается и в любой форме на деле откажется от курса на военную авантюру(выделено мною. —
Более ясно, хотя и с использованием своеобразной лексики, шаржированных образов, пригласить Запад к переговорам, предложить отказаться от продолжения «холодной войны» было невозможно. Но Сталина не устроил этот откровенно примиренческий абзац, он сделал еще два не менее важных для понимания различных подходов к внешней политике СССР исправления.
