На заседаниях совещания, продолжавшегося всего четыре дня, было прочитано три доклада, не вызвавших дискуссий и чуть ли не автоматически ставших основой трех одноименных резолюций. Суслова — «Защита мира и борьба с поджигателями войны», Тольятти — «Единство рабочего класса и задачи коммунистических и рабочих партий», Георгиу-Дежа — «Югославская компартия во власти убийц и шпионов». Две первые, откровенно формальные, дежурные, послужили лишь своеобразным прикрытием для третьей, ради принятия которой и собрались, собственно, представители девяти партий.
Но во всех трех докладах и резолюциях красной нитью проходила общая мысль, ставшая определяющей при оценках как внутри-, так и внешнеполитической ситуаций. Мысль крайне опасная, ибо Советский Союз и его новые союзники возвращались в самоизоляцию. Настойчиво подчеркивался раздел мира на два антагонистических лагеря: социалистический во главе с СССР и империалистический — с США. Все три доклада, три резолюции пронизывало указание на существование отныне постоянной угрозы для Советского Союза, стран народной демократии, всего мирового коммунистического и рабочего движения уже со стороны не только НАТО и Западного блока, но и со стороны правых социалистов, особенно «раскольнической клики Тито-Ранковича», выступавшей якобы чуть ли не основным центром «агентов империалистических разведок».
В отличие от Маленкова, который в своем докладе к годовщине революции видел основную опасность в плохих руководителях, не желающих замечать естественных недостатков и потому не борющихся с ними и тем препятствующих поступательному развитию, в Будапеште врагами назвали тех, кто, якобы являясь «агентурой югославских раскольников», наймитами западных спецслужб, пробрался к руководству в странах народной демократии. Политическими деятелями являются не только Райк, но и Костов — член ПБ и секретарь ЦК Болгарской компартии, Лебл — заместитель министра внешней торговли Чехословакии, Новый — главный редактор центрального органа Чехословацкой компартии, газеты «Руде право». Подобный подход привел к неизбежному — нескончаемой череде раскрытий «антиправительственных заговоров» и громких процессов, ставших непременной чертой жизни Восточной Европы вплоть до конца 1952 г.
Резкий сдвиг и предельное ужесточение внутриполитического курса осенью 1949 г. проявились и в СССР, но в несколько иной форме — реанимации обязательного «классового» подхода при оценке любых явлений и событий, нарастающем усилении роли партии, ее настойчивом вмешательстве уже не только в экономику.
Одновременно с подготовкой третьего совещания Информбюро Сталин сумел найти время, чтобы внимательно ознакомиться с запиской заведующего сектором науки Агитпропа Ю.А. Жданова, посвященной столетию со дня рождения физиолога И.П. Павлова. «У меня нет, — ответил Иосиф Виссарионович, — разногласий с Вами ни по одному из вопросов, возбужденных в Вашем письме… Наибольший вред нанес учению академика Павлова академик Орбели… Чем скорее будет разоблачен Орбели и чем основательнее будет ликвидирована его монополия, тем лучше».
Сталин обратился к Маленкову, прямо потребовав от того принять «оргмеры»: «Посылаю Вам копию моего письма Жданову Ю., а также записку Жданова по вопросу об академике Павлове и его теории. Я думаю, что ЦК должен всемерно поддержать это дело(выделено мною. —
Маленков выполнил поручение: организовал научную сессию, посвященную актуальным проблемам учения Павлова, на которой психологи и физиологи дружно осудили Л.А. Орбели, а заодно других своих коллег — И.С. Бериташвили и А.Д. Сперанского, П.К. Анохина и A.M. Алексаняна, К.М. Быкова и других. Правда, состоялась сессия далеко не сразу, а лишь летом 1950 г., уже после того, как Сталин личным вкладом «обогатил» еще одну науку, не менее далекую и от марксизма, и от насущных проблем страны — языкознание.
Тогда же, осенью 1949 г., правда без огласки, незаметно для постороннего глаза, аналогичные события затронули и высший эшелон власти, давно забытые репрессии захлестнули впавших в немилость бывших членов узкого руководства, и не только их.
Закономерной жертвой стал Н.А. Вознесенский, к несчастью, сам напомнив о себе. 17 августа он направил Сталину письмо:
«Обращаюсь к Вам с великой просьбой — дать мне работу, какую найдете возможной, чтобы я мог вложить свою долю труда на пользу партии и родины. Очень тяжело быть в стороне от работы, партии и товарищей. Из сообщений ЦСУ в печати я, конечно, вижу, что колоссальные успехи нашей партии умножены еще тем, что ЦК и правительство исправляют прежние планы и вскрывают новые резервы. Заверяю Вас, что я безусловно извлек урок партийности из своего дела и прошу дать мне возможность активно участвовать в общей работе и жизни партии. Прошу Вас оказать мне это доверие; на любой работе, которую мне поручите, отдам все свои силы и труд, чтобы его оправдать. Преданный Вам Вознесенский»[19].
