Кроме «борьбы» с бюрократизмом, эти идеи звучали увлекательно, но были абстрактны. Троцкий предлагал «на полмиллиарда сократить расходы за счет бюрократизма», еще столько забрать у кулаков и нэпманов, а полученный миллиард поделить «между зарплатой и промышленностью». Всерьез эту программу трудно было воспринимать, она предназначалась для митингов. На этих собраниях Троцкий впервые был освистан, и его ораторский дар не сработал.
Вот свидетельство Троцкого: «К осени оппозиция сделала открытую вылазку на собраниях партийных ячеек. Аппарат дал бешеный отпор. Идейная борьба заменилась административной механикой: телефонными вызовами партийной бюрократии на собрания рабочих ячеек, бешеным скоплением автомобилей, ревом гудков, хорошо организованным свистом и ревом при появлении оппозиционеров на трибуне. Правящая фракция давила механической концентрацией своих сил, угрозой репрессий. Прежде чем партийная масса успела что-нибудь услышать, понять и сказать, она испугалась раскола и катастрофы. Оппозиции пришлось отступить»156.
Четвертого октября Троцкий и Зиновьев обратились в Политбюро с заявлением, что готовы прекратить публичную полемику. Сталин выдвинул оппозиции свои условия: безусловное подчинение решениям руководства, признания собственных действий ошибочными, разрыв со сторонниками оппозиции в Коминтерне. Со стороны большинства еще было предложено смягчить тон критики, признать за оппозицией права излагать свои взгляды в ячейках и на съездах партии в дискуссионном листке. Не слишком много.
Шестнадцатого октября Зиновьев, Троцкий, Каменев и другие оппозиционеры заявили, что прекращают полемику, и отчасти признали свои ошибки.
Большинство в ЦК не хотело раскола, потому что это означало кадровые потери в государственных структурах, ослабление партии и угрозу потери власти.
Сталин в тот период еще не был диктатором, хотя обладал большой властью.
Обе стороны конфликта боролись именно за власть, в этом был смысл их политики. Но опасение возрождения других политических партий и потери завоеваний революции в результате межфракционной борьбы еще удерживало от крайностей. Инцидент с призывом Дзержинского расстрелять несогласных был полемическим перехлестом.
Тем не менее, закрепив компромисс с оппозицией на общем согласии сохранить единство партии, Сталин использовал ее признание собственных ошибок.
Объединенный пленум ЦК и ЦКК 23 и 26 октября рассмотрел вопрос «О внутрипартийном положении в связи с фракционной работой и нарушением партийной дисциплины ряда членов ЦК».
Сталин коварно нанес удар, нарушив дух компромиссной договоренности. Троцкого и Каменева выставили из Политбюро, правда, оставили в ЦК. Зиновьева освободили от председательства в Коминтерне. Его сменил Бухарин.
Соратники Ленина были сброшены с пьедестала, оставшись рядовыми членами многочисленного ЦК.
В письмах Сталина Молотову отражено и его отношение к ближайшим соратникам, лишенное каких-либо иллюзий. Так, Орджоникидзе он называет «мелочным» и говорит, что «перестал встречаться с ним»157. Видно, неуравновешенность и капризность Серго надоели Сталину. Вскоре он остывает и просит щадить самолюбие Орджоникидзе.
Вообще, порой Сталин испытывал очевидное интеллектуальное одиночество. Эти настроения выражены в его письмах жене, искренних, заботливых и дышащих любовью. Это отдельная тема, мы касаемся ее здесь, чтобы обратить внимание на явную его неудовлетворенность ближайшим окружением.
Читаем в письме Молотову: «Что касается святой тройки (Р. + Op. +B.), то о сем пока умолчу, т. к. поводов для разговора о ней будет еще немало. Ор. „хороший парень“, но политик он липовый. Он всегда был „простоватым“ политиком. В., должно быть, просто „не в духе“. Что же касается Р., то он „комбинирует“, полагая, что в этом именно и состоит „настоящая политика“»158.
Кого скрывают инициалы? Вероятно, это Рыков, Орджоникидзе и Ворошилов.
«А Микоян — утенок в политике, способный утенок, но все же утенок. Подрастет — поправится»159.
В оценках Сталина нет раздражения, скорее — констатация фактов.
Если оглянуться, то вокруг него нет настоящих борцов из старой гвардии. Они оказались либо в прошлом, либо не понимают его.
Кажется, Сталин именно тогда ощутил, что плата за его возвышение, за сильную власть может быть страшно тяжелой. Сравнивая его письма жене и коллегам, видим, что он подсознательно ищет сердечной защиты у жены. После ее самоубийства он станет несчастным и превратится совершенно в другого человека.
Касаясь внутреннего и семейного мира Сталина, надо сказать и о скромности его быта, которую можно сравнить с монашеским аскетизмом. Особенно чувствуешь это, когда в переписке с женой читаешь, что в ответ на ее просьбу выслать немного денег он, извиняясь, говорит, что высылает меньше, чем хотел, так как больше у него нет.
При этом Сталин знает, что далеко не все руководители так щепетильны.
