А. Ф. Сергеев в беседе с автором этих строк так вспоминал тот поход в театр. Сталин спросил мальчиков: «О чем, по-вашему, этот спектакль?» Они быстро ответили: «Там белые, враги». Сталина ответ не удовлетворил, он объяснил: «Там не все белые, не все враги. Вообще, люди разные, среди них мало совсем белых и совсем красных. Одни полностью белые, другие — на десятую часть или четверть. У красных тоже так. Все поведение людей зависит от их руководителей».
Генерал-майор Сергеев, который в детские годы воспитывался в семье Сталина, прошел всю Отечественную войну, попал в плен, откуда бежал, был ранен. Большой карьеры он не сделал, в 1945 году был майором, генерал-майором стал уже после смерти названного отца. Тот разговор после спектакля он запомнил на всю жизнь.
Действительно, детское сознание, по сути, запечатлело методологию сталинской оценки людей. Изменялись времена и люди — изменялась и оценка.
Соответственно оценив пьесу Булгакова, Сталин поддержал ее. Разрешение было очень ограниченным: только в Москве, только в Художественном театре. Но оно переворачивало прежнюю идеологию, далеко расширяя круг «своих», захватывая в него прежних врагов.[12]
На пьесу сразу обрушились партийные критики из «Комсомольской правды» и «Рабочей Москвы», требуя ее запрета. Заведующий отделом агитации и пропаганды Московского комитета партии Н. Мандельштам заявил, что в МХАТе гнездится контрреволюция. Но пьесу поддержал нарком просвещения А. В. Луначарский, за которым стояли другие силы.
«Дни Турбиных» еще не однажды пытались закрыть, но пьеса шлас 1926 по 1941 год (987 спектаклей). В феврале 1929 года, отвечая на письмо литератора Билль-Белоцерковского, одного из многих ревнителей чистоты литературных рядов, Сталин коснулся и этой темы.
«Что касается собственно пьесы „Дни Турбинных“, то она не так уж плоха, ибо она дает больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: „если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав свое дело окончательно проигранным, — значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь“. „Дни Турбинных“ есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма.
Конечно, автор ни в какой мере „не повинен“ в этой демонстрации. Но какое нам до этого дело?»164
Когда пьесу закрывали, Сталин считал возможным прямо указывать на недопустимость этого. Вместе с тем, прочитав другую пьесу Булгакова, «Бег», Сталин был против ее постановки. Его совет был передан автору: добавить сцены, где были бы изображены внутренние социальные пружины Гражданской войны в России, «чтобы зритель мог понять, что все эти, по-своему «честные» Серафимы и всякие приват-доценты, оказались вышибленными из России не по капризу большевиков, а потому что они сидели на шее у народа (несмотря на свою „честность“), что большевики, изгоняя вон этих „честных“ сторонников эксплуатации, осуществляли волю рабочих и крестьян и поступали поэтому совершенно правильно»165.
Кроме «Дней Турбиных» произошло еще одно необычайное событие. Были выпущены книги В. В. Шульгина «Дни» и «1920». Шульгин — депутат Государственной думы, вместе с Гучковым принимавший отречение Николая II. Затем он участвовал в Белом движении, был у Деникина и Врангеля, был близок генералу Кутепову Как говорилось в предисловии к «1920», «крайне правый националист и монархист».
В «1920» описаны врангелевский Крым и кутеповский Галлиполи, то есть последняя надежда и окончательный крах Белого движения. Хотя в предисловии С. Пионтковского указывается, что Шульгин «все же не смог написать идеологического оправдания Белого движения», на самом деле в книге идея прекрасно прозвучала: восстановление Российского государства волевыми и духовно чистыми людьми. В сегодняшнем крахе белых он разглядел неумирающее зерно, которое прорастет в Советской России и принесет победу белой идее.
«На самом же деле, хотя и бессознательно, они льют кровь только для того, чтобы восстановить „Богохранимую Державу Российскую“… Они своими красными армиями (сделанными „по-белому“) движутся во все стороны только до тех пор, пока не дойдут до твердых пределов, где начинается крепкое сопротивление других государственных организмов…
Это и будут естественные границы будущей России… Интернационал „смоется“, а границы останутся…»166
Как отмечает исследователь национал-большевизма Михаил Агурский, литература такого рода раньше в СССР не печаталась никогда.
Очевидно, это свидетельствовало о глубоком идейном расколе в партийной верхушке, который можно сравнить даже с церковным расколом времен царя Алексея Михайловича, в результате чего идеи Иосифа Волоцкого о нравственном оправдании сильной монархии восторжествовали.
